Шальной петардой она носится по коридорам офиса: ураган под два метра
ростом, с сияющими глазами цвета электрик, неугасимой улыбкой полных,
чувственных губ, копной вечно размётанных по плечам пепельных волос.
Она как ртуть - вечно в движении, в полёте, в поиске. Её голос слышно
одновременно из всех кабинетов, из каждой телефонной трубки, с каждого
этажа нашего вечно кипящего муравейника. Она постоянно при исполненнии
миссии, которая ей явно в удовольствие. И это приносит карьерные плоды.
Но никакой самый просторный кабинет не может удержать её на месте. Она
не дожидается милостей от природы и интеркома - она бежит сама туда,
где что-то горит, срывается, не сходится и летит в тартарары.
Как всегда я поджидаю её в главном холле, у аппарата с Колой. И когда
она проносится в очередной раз мимо искрящимся тайфуном, крепко беру её
за руку и вызываю лифт. Она покорно останавливается, выдыхает и убирает
с лица непокорную светлую прядь. Я отпускаю её руку, и мы просто стоим
пару мгновений рядом: скучно чинные и привычно сдержанные:
сотрудники-коллеги, явно по служебной надобности собравшиеся совершить
небольшое вертикальное путешествие.
С мелодичным звоном двери лифта распахиваются, мы входим, и я нажимаю
кнопку последнего этажа. Она смотрит на меня, чуть сверху вниз,
переводит взгляд на указатель этаже и, как только сияющая точка
преодолевает цифру 18, нажимает на "стоп". Её рука чуть заметно
подрагивает. На часах - без двадцати два.
Я трогаю губами ямку между её перламутровыми ключицами и
чувствую, как учащается наш теперь общий пульс. Я прикасаюсь к её груди
сквозь тонкую, гладкую ткань, словно специально изобретённую для
имитации кожи женщины. Чуть помедлив, проникаю под покровы, расстегнув
пару податливых пуговиц. В мои руки с готовностью проскальзывают две
упругие грудки, маленькие и тоже перламутровые и на вид, и на ощупь. Я
ласкаю два розовых, стремительно твердеющих бугорка, припадаю к ним
губами, нежно щекочу их языком, балую и дразню. Они отвечают мне -
наливаются теплом и внутренней тугой вибрацией.
Она наклоняется ко мне и проводит кончиком языка по внешнему краю моего
уха. Теребит игриво мочку, потом целует её, словно пьёт. Насытившись,
она отстраняется и поварачивается ко мне спиной. Я приподнимаю край её
всё еще сохраняющей серьёзность юбки и обнаруживаю прохладный зазор
между лайкрой, текущей вниз, и узкой полоской шёлка, имитирующей
декорацию верха. Она выгибается навстречу моим ладоням, упирается
руками в стены лифта и медленно, сказочно медленно начинает
наклоняться. Её пальцы скользят по бежевому пластику. Мои руки
скользять по чёрной лайкре. Скользят чуть вниз, заходят по спирали
внутрь соблазнительнейшей из букв "Л" и начинают подъём вверх,
раздвигая, разъединяя, разобщая - к знаку бесконечности, открывающемуся
для меня там, где шёлк уже не преграда.
Я высвобождаю себя из костюмно-арестантской робы ровно настолько, чтоб
не утомить её ожиданием. Я нахожу ту единствнную цель, которая столь
доверчиво открылась мне, которая манит меня и ждёт мого первого слова.
Я начинаю диалог, я наращиваю его темп, - а она лишь наклоняется всё
ниже, вбирая меня, направляя меня, предлагая мне сладчайшую из
траекторий. Я подхватываю её, удерживаю, помогаю сохранить устойчивость
и всё плотнее предъявляю ей свои аргументы, всё настойчивее, пока она
не отвечат мне хрипловатым, тягучим "да-а-а-а" на финальную серию моих
самых яростных и глубоких фраз. Я отстраняюсь, и она чуть
приподнимается. Но не ставит точку.
Она меняет ракурс, и её лицо, распахнутыми в ожидании глазами,
приоткрым в предвкушении продолжения ртом, трепещущими от неутолённого
голода ноздрями, отражается в зеркале на противоположной стене лифта.
Не отводя глаз от её отражения, я провожу пальцами там, где влажно и
очень, очень жарко, ласкаю, поднимаясь чуть выше, соединяя двоеточие
воедино. Она изгибается еще сильнее и повторяет своё волшебное
"да-а-а-а". Я предпринимаю второе восхождение, нежное восхождение,
осторожный штурм её верхней точки, - она вскрикивает и замирает.
Замираю и я. Замираю, чтоб предоставить ей волю и выбор. Она выбирает
плавные, аритмичные движения, приближаясь и отстраняясь, останавливаясь
на мгновение в той самой возможно дальней точке, когда кажется - еще
чуть-чть и наша связь прервётся. Замирает - и снова приближается ко
мне. Близко-близко. Горячо-горячо. Глубоко-глубоко. И снова дразнит: и
снова отлив, и сладкая пауза-искушение.
Ярким красным отражённым бликом, пронзительной пульсацией раздаётся
сигнал запоздавшего alarm"а. Она будто ждала его: она подхватывает
предложенный ритм и, плотно уперевшись в наши отражения в помутневшем
зеркале, нанизывает себя на меня всё чаще и глубже, нанизывает и
пронзает: властно, страстно, уверенно. И когда кажется, что еще
мгновение, и лифт не выдержит этой неистовой качки, сорвётся,
оборвётся, обружится - обрушивается глубоким, долгим стоном она.
Откидывается на меня, прижимается плотно, почти сливаясь, стирая
границу между нами. Следом за нею и я, еще раз плотно сжав в ладонях
тугие бугорки, служившие мне и компасом, и якорем, в такт ей оканчиваю
увлекательное путешествие в самой дальней точке выбранного ею верхнего
альтернативного пути.
Спустя дюжину гулких ударов в висках мы отстраняемся, разъединяемся.
Переводим дыхание. На часах без пяти два - время ланча. Я знаю, что
приглашение будет неуместно, поэтому просто целую продолжающую
пульсировать сладким напряжением венку на её виске. Она улыбается,
кивает и вскидывает привычно голову: победоносный взгляд возвращён на
место, подбородок вперёд - так, как надо. Без тени сомнения
нажимается кнопка "19" и, как только двери распахиваются, она выходит,
летит по коридору, улетат, не оборачиваясь.
Да ей и незачем. Мы знаем, - и она, и я, - оба знаем, что в нужный
день, в нужный час, я буду ждать её в главном холле у аппарата с Колой,
чтобы еще раз предпринять совместное вертикальное путешествие на только
нам известную планету, ожидающую только нас между 18 и 19 этажам нашего
вечно кипящего муравейника.
Моя странная Анна
Георг Клунин
Хотел бы я посмотреть на того, кто дал всем этим родинкам, всем этим
смоляным спиралькам-кудряшкам, всем этим припухлостям и круглостям,
этому горловому заливистому смеху, такое имя. Она вся соткана из
противоречия между собой и ожиданиями тех, кто вокруг.
Она убивает каждый день своей молодости за столом, заваленным бумагами,
зажав плечом телефонную трубку, курит, матерится, щелкает по клавишам,
хлещет кофе литрами, рычит на невопад вошедших. Прийдя домой, она
обрушивается на диван, скидывает узкие туфли, разметывет по журнальному
столику содержимое пакета, захваченного на пути в любом из фаст-фудов,
включает картинку Bloomberg"а и звук Red Hot Chilli Peppers, наливает в
большой бокал побольше Campari и поменьше Orange Juice. И где-то далеко
за полночь переползает в постель, теряя по пути детали одежды, детали
надежды, детали неслучившегося.
По вторникам, когда город затихает, я чинно раскланиваюсь с охранником
её офиса, переворачиваю, проходя мимо, листочек на календаре
упорхнувшей уже по своим мотыльковым делам секретарши, и тихонько
приоткрываю единственную дверь, из под которой сочится блёклый
голубоватый свет.
Она сидит откинувшись в кресле, прикрыв глаза, сигарета в левой руке,
правая - на подлокотнике. Заметив меня - улыбается, и приподнимает
брови, вроде как удивлённо. Я молча прохожу к ней и водружаю поверх
клавиатуры покет с пончиками. Горячими пончиками, щедро обсыпанными
сахарной пудрой. Беру её чашку и также молча выхожу: по возвращении
меня ждёт соблазнительнейшее из зрелищ.
Закинув ноги на край стола, она за обе щёки уминает пончики. Губы,
щёки, шея - в сахарной пудре. Даже в вырезе блузки - сладкая пороша.
Она издает уморительнейшие звуки: что-то вроде благодарного горлового
похрюкивания. Она кивает мне одобрительно и делает руками восторженные
приглашающие движения. Я уже готов, и я принмаю приглашение.
Я снимаю её левую ногу со стола, а правую отвожу чуть в сторону. Сажусь
перед ней, прикрыв её от беспощадного свет монитора и пристально
всматриваюсь в переполох эмоций на оттаивающем лице. Наклоняюсь и
снимаю с ей мягких, покрытых трогательным пушком щёк, следы сладкого
чревоугодия. Снимаю пальцами. Снимаю губами.
Перебираю завитки над маленькими ушами, провожу легонько по изгибу шеи
под воротником блузки, спускаюсь ниже, к пуговицам и пальцы снова все -
сладкие, липкие. Она хохочет, берет мои руки в свои и подносит к губам.
Один за другим она очищает их медленно, ласково, не сводя с меня глаз,
не отводя взгляда, не переводя дыхания. Кабинет исподволь запоняется
запахом корицы и бергамота. Она снова хохочет и отпускает меня.
Отпускает лишь на мгновение, чтобы тут же, оттолкнув, начать
неторопливую пытку разоблачения. И пока я пересчитываю перламутровые
пуговки, пока я высвобождаю и приветствую бархатистые смуглые груди,
она расправляется с моим ремнём и со всем, что за ним следует.
А потом её сладкие губы припадают ко мне. Я вдыхаю аромат её волос,
уткувшись, утонув, замерев. Руки мои находят её мерно покачивающиеся
лопатки и скользят от них ниже, ниже, вниз, а потом снова - вверх.
Через мгновения и руки мои, и все сладкие мои воспоминания, накопленные
с прошлой нашей встречи замирают. И изливаются. Она захлёбывается и
хохочет, хохочет и захлёбывается, и её хитрый, всё еще сладкий язык
щекотно подрагивает.
Я подхватываю её и прижимаю к себе. Разворачиваюсь, сметая с глянцевой
поверхности стола всю неуместность, все препоны и мелкие недоразумения.
Она откидывается и закрывает глаза. Я устраняю с её тела последние
остатки обыденных условностей, я целую каждую склдочку, каждую
округлость её налитого жизнью тела, я проникаю в неё. Монитор мерцает в
такт. Пощёлкивают ритмично клавиши. Её тихий глубокий стон сливается с
моим яростным выдохом. Её пальцы впиваются мне в плечи, оставляя
зарубки на память.
Еще в моей памяти каждый раз остается её умиротворенная улыбка, которую
я ловлю, уходя. Улыбка на лице женщины-ребёнка: с глазами,
сосредоточенно вглядывающимися в хоровод цифр на экране, с губами,
перепачканными в сахаре и страсти, со смуглыми, шелковистыми плечами,
полуобнаженными под небрежно наброшенной блузкой, с нетерпеливым
взмахом руки - пока-пока. Она уже далеко от меня, от себя, от
нас. И она снова станет собой только в следующий вторник, когда
я, спрятав за спиной пакет со сладким содержимым, тихонько приоткрою
единственную на весь город в этот час дверь, из-под которой сочится
холодный, жестокий, поработивший её свет.
Моя прекрасная Лютеция
Георг Клунин
Она никогда не назначает свиданий. Она никогда не поддерживает
видимости себя в моей жизни. Она просто звонит вдруг: "Сегодня в семь".
Я выметаю из жизни напрочь всё, что может пересечься с заветной
семёркой и проверяю, исправен ли дверной звонок.
Её свет проникает сквозь глазок - его всполохи, отразившись от
роговицы, разбегаются по тёмным углам уставшего от ожидания сознания.
Она переступает через порог, бросает на пол прихожей сумочку и шарфик,
проводит холодной ладонью по моей щеке. Часы бьют семь раз.
Тонкие каблучки звонко стучат по паркету. Она проходит в комнату,
оглядывается, будто в первый раз. Я приваливаюсь к притолоке, закуриваю
и сквозь ароматную дымку наблюдаю, как она заполняет собой воздух моих
будущих ночей без неё.
Она кружит по комнате. Задёргивает шторы, оставляя узкую щель, сквозь
которую к нам подглядывает привычный глазастый фонарь. Она проводит
рукой по крышке рояля, примеряясь к его изгибам. Она выдергивает из
волос шпильки одну за другой и роняет их на пол, очерчивая ореал
обитания аритмии моего сердцебиения.
Затушив сигарету в горшок с отцветшим до срока амаралисом, я подхожу к
ней и улыбаюсь её трогательному затылку. Локоны светлых волос отвожу
рукой с шеи и нахожу губами четвертый позвонок. Потом пятый. Ухватываю
замочек молнии зубами и опускаюсь на колени. Прикасаюсь ладонями к её
тонким щиколоткам. Обхватываю их, сжимаю крепко и чувствую как сквозь
них в меня перетекат подрагивающее нетерпение, мерцающее и манящее.
Она делает шаг вперёд. И еще шаг. И еще. Я наблюдаю как первым
движением из туфельного плена высвобождается правая ступня, а
вторым - левая. Третьим движеним она открывает мне себя. Я
обращаюсь в подсолнух и наблюдаю за своим солнцем. Я растягиваю минуты.
Медлительное течение её движений наполняет сумрак осмысленностью,
цельностью и высвобождает из плена призраки моих фантазий на тему
бесконечности светящегося покоя.
Когда с её плеч соскользнет лепесток невесомого платья, когда мои руки
сметут с её кожи бретельки и кружева, когда мои ищущие пальцы замрут
под тугими границами, отделяющими чёрный холодный муаровый шёлк от
янтарного тёплого пульсирующего атласа, когда я наклонюсь над
трогательным треугольником и нежно подую на него, она обхватит мою
голову сильными пальцами, прижёт к себе, соединит меня с собой,
соединит меня со мной, нас – с преддверием вечности.
Я буду целовать её всю, тонкую, звенящую, искрящююся. Я буду ласкать её
грудь, мучать, терзать: долго, сладко. Я буду проникать в её поры своим
дыханием, я буду проникать в её ритм, в её стон, в её неистовую
нежность. Я буду подниматься над нею и буду поднимать её над собой,
ронять её и падать, лететь, растворяться. Я покрою её кожу росою
страсти, а потом выпью её всю, капля за каплей. Я весь просочусь в неё.
А она в меня: сквозь щёлочки полусомкнутых век, свозь влагу измученных
губ, сквозь трепет зовущего лона.
Я буду впиваться в неё, проникать и замирать, и снова наполнять её
ритмом, наблюдая как расплёскивается её свет, как он растворяет в себе
мою оболочку моей ненасытной плоти . Странствие двух спаянных единством
устремления тел отринет законы гравитации, отменит привычность
предметов, расколдует тишину рояля, расплавит полировку стола, взорвёт
матовое спокойствие кафеля. Мы переберём каждый час по минутам,
каждую минуту по капельке радужного сока, мы обратим циферблат в блюдо
изысканного вожделения и распадёмся на атомы вместе с ним, и сгорим.
Часы пробьют утро. Её кожа вберёт в себя нарождающийся свет. Её тихий
профиль проступит камеей на моём плече. И я наконец смогу закрыть глаза
и приготовиться к ожиданию её нового звонка. Когда бы она ни набрала
мой номер вновь, я лишь раскидаю из жизни напрочь всё, что может
пересечься с назначенной неизбежностью, и проверю, на всякий случай,
исправен ли дверной звонок.
