Самолёт и скворец

Это было время бесконечных холодных дождей. Они пришли вместе с грязными жёлтыми листьями,  вместе с мокрыми облаками, вместе с редкими стаями  чёрных птиц. День за днём тянулись они и день за днём, бесконечно, висел над пустым лётным полем остывающий северный ветер. Самолёт слушал его. Ему казалось, что в тоскливом голосе ветра различает он странные и далёкие слова, но смысла их Самолёт не понимал, и от этого было грустно, грустно и холодно. Холодные капли стекали с брезента, укутавшего крылья, ручейки воды лизали колёса, по стёклам текла вода и казалось, что у Самолёта слезятся глаза. Он смотрел вдаль – туда, где бился под ветром чёрный конус на мачте, где стояли другие самолёты, и мокро блестела стеклом коробка аэропорта. Но он видел это каждый день и, наверное, давно перестал замечать. Он слушал ветер, в песнях которого ему мерещился смысл, печальные и долгие слова.… Иногда с соседней, запасной полосы взлетал другой самолёт, рёв турбин разрывал голос ветра, слова путались и тонули в нём. Тогда возникало беспомощное, глупое чувство и мокрый брезент на крыльях становился липким, стёкла заливал серый холодный дождь, и ничего нельзя было сделать. Но грохот стихал, останавливался в воздухе, как затухающий раскат грома и ветер говорил вновь.
Когда однажды на тёмный бетон впереди села  маленькая птица Самолёт посмотрел сквозь неё, как смотрел сквозь мачту с чёрным колпаком. Но птица не улетала, она нахально разгуливала по полосе, наступая в мелкие лужи и ручейки. Птица как будто искала что-то, каких-нибудь своих червяков и гусениц, но её внимательные и цепкие глазки так и косились на самолёт.
Вот я смотрю, - сказала она, наконец, - сколько же ты тут стоишь а?
Самолёт молчал. Он не хотел говорить с маленькой птицей. Но этот скворец, как и многие из них, имел характер настырный. Молчание Самолёта придавало ему ещё больше нахальства. Он подлетел совсем близко, при этом презрительно косясь на жалкий полинявший брезент.
-- Да-а-а, - сказал он, - чё молчишь? Сказать нечего, да? А, так ты сломанный! Я и смотрю, все  летают, а ты не можешь, значит, да-а… Понятно, значит…
-- Я могу летать. – Вдруг сказал Самолёт тихо, но очень твёрдо. Скворец испуганно дёрнул головой, в глазах его мелькнула растерянность. Но он сделал вид, что не слышал и продолжал таким же уверенным тоном:
--Значит, стоишь всё, стоишь.… А я то думаю, полетал бы, что ли, а ты не можешь, значит…
--Я могу летать, – сказал Самолёт громче. На этот раз скворец замолчал надолго. Но он не улетел, – сидел на мокром бетоне, смотрел куда- то вверх. Там, ниже тяжёлых облаков, медленно летела стая птиц, похожая издалека на рваную редкую сетку.
--На юг, – сказал скворец очень уверенно. Он сказал это так, будто летал на юг каждый день и каждый день возвращался обратно. Скворец  наклонил голову на бок и клюв его беззвучно задвигался. Скворец прикидывал что- то в уме.
--В Индию, - заключил он с прежней уверенностью, -  слушай, Самолёт, куда мне лететь, в Индию или в Африку?
Самолёт удивился. Жалкие взъерошенные крылья птицы не внушали ему уважения. Но такими вещами не шутят, – подумал Самолёт, и поверил.
--Я там не был, - неохотно ответил он скворцу, - не летал. Я летал только  в Колпашево, в Нижневартовск.… И в Тюмень.
--Колпашево! – презрительно процедил  скворец, - надо больно, комаров кормить. А, тебя ж не едят. Ну, всё равно плохо. Подумаешь, Колпашево. Полечу-ка я, пожалуй, в Индию! Точно, полечу в Индию. Там, знаешь, джунгли, фрукты разные, пальмы. Хочешь, ешь ананас, хочешь – грейг…  грептф…. Тьфу ты, грепфрукт, чтоб он сдох.  Ага, в натуре говорю. А в Африке,  что – Сахара сплошная. Самая большая пустыня, слыхал, небось? Ну, вообще-то, река Нил…. А, всё равно дрянь. Не полечу в Африку. Полечу в Индию. Прямо завтра и полечу. Или сегодня  улететь, а? Нет, полечу послезавтра, ещё тут дела есть. Кое с кем побазарить надо.
--Скворец, - спросил Самолёт, -- А сколько лететь туда….В Индию?
--Ну—у…  – протянул скворец, --это как будешь лететь. Я одного знаю он, понял, за два дня долетает. Ага, в натуре говорю. Я,  короче, один раз слышь, Самолёт, короче, тоже долетел бы за два дня,  но там было… Короче, лечу…
--А я? Я сколько буду лететь? – перебил его Самолет, и стало тихо, даже ветер не говорил.
--Ты? Ну, я же говорю, как лететь будешь. Да за день долетишь, ты вон, какой здоровый. Ха! Да кто тебя пустит в Индию, дятел! Таких дальше Колпашево…
 И скворец захохотал. Ему было на самом деле весело. Так весело, что от радости он пролетел несколько метров. Но Самолёт не обиделся. Как могла его обидеть жалкая птичка, которая не доставала и до оси колеса? Только странно и удивительно было Самолёту, что этот комок мокрых перьев мог так спокойно говорить о полёте на юг. Самолёт вспоминал свои давние рейсы, долгие рейсы в голубую дымку  над тайгой и болотами.  Там было очень много воды, там было много полуживого, чахлого леса, речек, текущих никуда, беспредельной, плоской земли, уходящей на север, всегда на север, вперёд, в холодное непрозрачное пространство. Самолёт боялся этой мёртвой страны, покрытой пятнами болот, как пятнами плесени…. Иногда Самолёту снилось, что он падает над ней и тяжёлая её плоскость начинает вращаться всё быстрее, быстрее, быстрее, сливаясь в сплошной голубой диск…
Самолёт никогда не был южнее своего аэродрома  –  летать южнее не разрешалось. Но ближе к аэродрому среди клочьев леса  уже начинались чахлые поля, которые весной прорастали всходами и казались покрашенными зелёной гуашью. А дальше, на юге, эти поля заполняли всё до самого горизонта. Тёплая жёлто- зелёная земля, казалось, пахла травой и пшеницей, оттуда дули тёплые ветры, и солнце всегда светило там. Делая круг перед посадкой, Самолёт видел под правым крылом этот незнакомый ему тёплый мир. Что было там, за горячими жёлтыми полями, по которым текли серебристые реки? Может быть, горы, огромные горы, с которых обрушивались эти реки белыми водопадами? Может быть, океаны, такие же зелёные и голубые, как воздух над жёлтой степью?
-- Скворец! -- закричал Самолёт птице, -- Подожди, не улетай, подожди! Что там будет, там, куда ты полетишь? Я знаю, там большая жёлтая степь, а потом, потом?
О! Скворец был готов рассказать всё. Он, как будто, только и ждал, чтобы его об этом попросили. Стоя в позе оратора и размахивая крыльями, скворец говорил удивительные, пугающие и прекрасные слова.
Да, говорил он, там жёлтая степь и не видно ничего, кроме жёлтых полей, когда летишь над степью. И горы, горы начинаются потом. Сначала поля сжимаются в волны, эти волны всё выше, выше, тяжёлый густой лес  покрывает их вершины, серые  скалы разрывают лес. Тот, кто никогда не летал дальше, думает, -- вот они, великие горы. Нет, нет! Эти странные волны земли всё выше, всё круче, они образуют длинные складки, у которых много отдельных  круглых вершин, лес покрывает их сплошной жёсткой щёткой, реки среди них белые от пены, потому что текут по камням. Там  можно лететь между двух гор   и обе горы будут уходить к небу. И лететь надо вверх, вверх, всё время плавно вверх. И тогда впереди, на юге, увидишь   то, для  чего нет сравнения! Белые, белые, ослепительно белые горы. Они  покрыты вечным снегом, да, тем самым снегом, который здесь грязный и валяется на земле  Они выше чем… чем…выше, чем всё!  А высота у самой большой горы - восемь километров!
-- Ты хоть понял, чучело, восемь километров! – кричал скворец, забыв, кто такие самолёты и кто такие скворцы. Да, да, восемь и ни метром меньше! Это самые большие горы в мире, они называются  Гималаи. Перелететь их трудно, потому что воздух жидкий, но если перелетишь там – Индия.
И вдруг скворец замолчал, его напугало что-то. Он суетливо отлетел в сторону и уселся у края бетонки, где качались серые  метёлки полыни. Самолёт увидел, что уже почти стемнело, что вдоль взлётных полос горят цепочки красных огней и светится, как игрушка, коробка вокзала. Мимо шли два человека в замасленных чёрных комбинезонах, один нёс на плече исцарапанную когда-то жёлтую железную трубку.
-- А этот уже года полтора стоит, – сказал он. -- Его списали,  что ли?
--Списали, вроде.  Сгнил уже весь,  наверное.
А чего стоит?
---  А, хрен с ним. Ну, слушай. Мужик в баню пришёл. Только намылился…
Голоса, потом смех постепенно стихли. Скворец проводил глазами  людей и процедил:
-- А чё я тебе  всё это рассказывал? Ты летать не можешь. Вон, мужики сказали, -- списанный.
-- Они не знают. – мрачно произнёс Самолёт, -- Это они со мной  -- не могут. А я – могу.
Скворец посмотрел подозрительно. И если бы у Скворца был палец, он покрутил бы им у виска. Пальца не было.
-- Да ладно, -- сказал он поэтому, -- Всё равно ведь не полетишь в Индию.
-- В Индию… -- отозвался Самолёт еле слышно и вздохнул, -- не полечу. Нельзя.
-- Ну, вот видишь. А ты говоришь. Я то знаю.
-- Слушай… -- спросил Самолёт с надеждой, -- А ты… Ты когда полетишь, а? Ты полетишь?
-- Завтра, --  уверенно ответил скворец, и Самолёту стало легко. Он не знал чёрной зависти.
--Завтра, -- повторил скворец, --- с утра и полечу. Ну ладно, братан, давай, покатил я, поздно уже.
Крылья скворца мокро фыркнули, и он пропал в темноте, висевшей выше аэродромных огней, тяжёлой темноте без звёзд. Конечно, скворец не полетел в Индию. Скворец жил в маленькой и тесной клетке, которая висела под потолком между шифоньером и зеркалом. Года три назад он по собственной глупости выпал из гнезда, вывихнув при этом крыло. Родители полетали над ним, поплакали да и плюнули – всё равно пропал. Подобрал скворца пацан Борька. Он поселил уродливое создание сидеть в коробке и жрать, что дают. Науку скворец хорошо усвоил, поэтому с удовольствием переселился из коробки в клетку и в клетку же возвращался с прогулок через форточку (крыло к тому времени зажило). На человеческом языке скворец выучил два слова: «братан» и, почему -то, « краз». Люди, слыша такие речи, смеялись и насыпали птице крупу, иногда даже ловили мух на окошке . Куда уж улетать от такой жизни! Но толи кровь предков играла, толи делать было нечего, а любил скворец болтать о своих якобы бывших полётах в Индию. Сведения о них он почерпнул, в основном, из учебника географии, который Борька заучивал наизусть, мечтая получить четвёрку. Но Самолёт не знал всего этого.
Но Самолёт этого не знал, не мог знать, да и не хотел.  Самолёт стоял посреди пустого поля, простроченного разноцветными огнями. Самолёт был один, снова один, маленький и жалкий среди темноты под тяжёлыми облаками. Он смотрел туда, куда улетела птица, долго и пристально смотрел, и темнота расползалась пятнами, дышала, как болото. Самолёт думал, что летит сквозь неё, облака стекали с крыльев, как смола, облака рвались в клочья и Самолёт проходил сквозь них дальше и выше, туда, где белые горы окружали его, туда, где горы кружились вокруг него и опрокидывались над ним, подобно застывшим рекам, текущим в зенит.  Он задыхался от высоты, жадно  хватая разрежённый ледяной воздух, задыхался и падал вниз, в липкие облака и снова карабкался вверх, в ослепительный снег и холод высоты…
Это было мучительно и долго – калейдоскоп белого и чёрного, голубого и чёрного, чёрного и белого снова. Сон пришёл, как успокоение  – желто,– зелёный туман. Было тепло во сне,  южный ветер дул там, и видел там Самолёт загадочный плод «грепфрут», похожий на голубой арбуз.
А когда Самолёт проснулся, серое солнце растекалось вдоль горизонта, не горели огни, сеялся дождь и метёлки полыни дрожали от ветра судорожной дрожью. И так же, как и вчера, бесконечные  серые облака ползли на юг, вытягивая вперёд длинные языки, и ветер говорил, только в его голосе слышался плач.
.  Завизжали, завыли отчаянно двигатели рядом  – это выруливал на запасную полосу аэрофлотовский красавчик, блестящий отмытыми иллюминаторами. Самолёт видел, как он остановился перед разбегом и рванулся вперёд, задрожав всем корпусом, как в несколько секунд он прошёл полосу и вдруг, словно потеряв вес, оторвался от мокрого бетона, подобрав чёрные шарики шасси прежде, чем его скрыли мутные облака. И Самолёт снова услышал ветер. Но это был другой ветер – этот ветер становился всё громче, он уже не пел – он кричал, и от этого ветра вдруг сломалась, прижалась к земле жёлтая трава вокруг. Плиты дорожки поползли навстречу, поползли навстречу мокрые фонари и шест с чёрным конусом, и Самолёт увидел вдруг возникшую перед ним огромную взлётную полосу до самого горизонта. Самолёт замер на секунду, словно испугавшись, но крылья его вздрогнули от рывка внезапно набравших полные обороты винтов. И полоса рванулась на него, сливаясь в стремительное серое пятно. Обрывки брезента летели назад, сбивая друг друга, оранжевая машина в ужасе шарахнулась в сторону, уткнувшись бампером в траву, и земля провалилась вниз, ушла вниз вместе со всеми своими фонарями и бетоном, вместе с коробкой вокзала, возле которого  шевелились яркие жучки автомобилей и крошечные люди. Что–то суетливо и быстро говорили по радио, бегал, кто–то  у той оранжевой машинки в кювете, но Самолёт забыл об этом быстро, потому что серые водянистые облака  навалились на него сверху. Самолёт не боялся облаков, -- он знал, -- они кончаются там, наверху. Действительно, они кончились, кончились даже быстрее, чем он думал. Облака превратились в чистую снежную пустыню, а серая масса сверху распахнулась в чистое голубое небо, где светило прозрачное солнце и тянулся ровной полоской след другого самолёта. Впереди облака менялись, поднимаясь над  белой пустыней в виде высоких башен и ещё что-то загадочное и неясное пока было среди этих облаков. Т уда, на юг, летел Самолёт.
Прошёл час, и он увидел землю сквозь разрывы в белой пустыне – золотистую степь, разделённую на неравные прямоугольники полей. Облака тянулись вверх, их чудесные многоярусные башни поднимались над Самолётом, внизу они становились голубыми, сверху белыми, как горы. Внизу шли дожди  -- в просветах виднелись влажные, дышащие дождём поля. Самолёт смотрел туда, и ему было хорошо, ведь он никогда ещё не видел этих полей. И когда впереди  из –за высокого облака  вышли два истребителя, тяжёлых и плотных, как свинцовые  капли, Самолёт не испугался. Только стало тоскливо и одиноко, будто от песен ветра. А истребители делали широкий правильный полукруг, заходя сзади – точно и слаженно делали полукруг – две части одной машины. И оказались над Самолётом они одновременно – повисли, как застыли в метре над ним, двигатели их оглушительно ревели, акульи головки ракет смотрели вперёд. Самолёт не изменил курса. Ему было всё равно. Он не боялся.
Один из них плавно потянулся вперёд и повис впереди – медленно раскачивал крыльями, гудящее пламя вырывалось из чёрного сопла. Что - то опять говорили, настойчиво и упорно повторяли  по радио…  Но было всё равно. И перехватчики внезапно, снова как части одной машины отвалились назад – грохот их турбин неожиданно стих. « Отстали», подумал Самолёт, «Отстали».
И он посмотрел на юг – облака кончались, и  внизу, уже сквозь редкие их белые клочья увидел он низкие волны первых гор и жёлто – зелёный лес. Он успел это увидеть за секунду до того, как обжигающе – белая ракета ударила его, и земля стремительно опрокинулась навстречу, сливаясь в сплошной, бешено крутящийся диск.


1988 г.