Я постоянно вижу, как он безвольно разворачивается на ватных ногах, как падает лицом вниз, еще сильнее разбивая его об асфальт. Я вижу его очнувшегося, его распухшую потрескавшуюся щеку, пюре из губ, его голубые бездонные глаза, выражающие  страх и ненависть, презрение и покорность, выражающие все на свете, глаза, которых не забыть никогда.

Я постоянно вижу, как ее спрашивает преподаватель, как она молча сидит не реагируя на его настойчивый оклик. Она прячет свою некрасивую мордашку при его попытке заглянуть ей в глаза. Я вижу как она вскакивает и выбегает из класса, громко всхлипывая, почти рыдая, как учитель выбегает за ней. И всхлипов этих мне не забыть.

Май. Вечер. Тепло. Нас много. Мы хотим драки. Мы хотим денег. Драки и денег. Мы выходим на Фрунзенской. Подмигиваем и пошлим проходящим мимо чиксам. Наши кепки гордо задраны. Мы рэпперы. Мы гангстеры. Рэпперы и гангстеры.  Мы приехали сюда кидать и бить лохов. Лохи толпятся у входа. В эмдээме сегодня хардкор против джангла. Лохи избегают глядеть нам в глаза. Лохи знают, кто пришел. Пришли мы, крутые. Мы, рэпперы и гангстеры, пришли кидать и бить лохов.

- Постойте, парни! – дружелюбно говорю я.
Парни в нерешительности замирают. Мы окружаем их тесным кольцом. Нас пятеро, их двое. Мы больше и сильней. Наши лица глупы и жестоки. Их лица выражают испуг. Парни молчат. Я выжидаю, давлю.
- Парни, вы когда-нибудь слышали про команду White smoke? – стерев улыбку я начинаю.
- К-к-конечно, слышали. – Заикается тот, что поздоровей.  Он напуган, губы трясутся. Он знает с кем имеет дело. О White smoke знают все. Его пестрая майка и огромные кеды меня раздражают. Меня и тусовку.
- Так чего тогда стоишь, кошелек давай! – жестко говорю в его бегающие глаза.
Лох пытается что-то промямлить. Мулат Али бьет по его голове зажатой в кулаке зажигалкой. Для убедительности. Я вижу лох хочет заплакать. Он протягивает мне кожаный кошелек.
- Я тебе, пидор, разве кошелек сказал мне давать, – в пол силы бью его худые ребра, – я тебе сказал мне деньги давать, сука.
Я издеваюсь. Получаю удовольствие. У второго лоха трясутся уже не только губы. У него трясется все. Трясутся золотые сережки в ушах, чуть прикрытых копной свежевымытой волосни. Пока Рэд их с силой выдергивает я принимаю от первого семьсот рублей. Оглядываюсь по сторонам. Кругом наши. Кепки мелькают везде. Метрах в тридцати небольшая драка. Быстро закончилась. Избиваемый лох не оглядываясь убегает. Люк, мутузивший его секунду назад, обернулся и помахал мне рукой. Я кивнул ему. Два толстых мента на ступеньках. Ничего не замечают. Или делают вид? Лох с окровавленными ушами, повизгивая, смотрит в их сторону. Надеется. Менты о чем-то смеются. Им не до нас.
- Ты чего, джанглер ебучий, ментам нас решил сдать? – я разозлился.
- Я не… - сильно бью ему в нос.
- Чего не? Лавэ давай живо, лох!
Кровь заливает его светлую футболку. Шмыгая ею, нетвердой рукой он извлекает из заднего кармана широких джинс на свет пятихатку. Протягивает ее мне. На руке его дорогие спортивные котлы. Нет. Опасно. Он и вправду готов заложить. Улика как никак.
- Валите на хуй отсюда, уроды! Еще раз увижу – выбью зубы и глаза! А про ментов забудьте! Заложите – пеняйте на себя! Нас выпустят, деньги не пахнут, а вы вот пахнуть будете! Говном! Уж мы его выбить умеем! – Говорю я стандартную финальную фразу.
Али отвешивает обоим пинка. Мы расступаемся и отворачиваемся. Лохи в момент исчезают. Неплохо. Косарь двести подняли за десять минут. Деньги делим поровну. Потом. Когда идем бухать. После тяжелого дня в офисе.  Но бухать еще рано. Работы полно. Основной народ уже прошел, но оставались дворы. Вот где можно реально подраться. Да и лавэ подрезать тоже можно.
Люк поддерживает идею дворов. Он у нас старший, главный и самый крутой. Однажды он прыгал у скина на голове, разрушая его черепом пыльный асфальт. Мы убежали в метро. Уже в вагоне я спросил:
- Люк, а мы его не убили?
- А тебе не похую? – белозубо улыбнулся он.
- Круто!?? – подумал я и глупых вопросов больше не задавал.
 Толкая всех плечами, переходим под Комсомольским проспектом на ту его сторону. Нас человек десять. Остальные остались у метро. Лохи, хоть и меньше, продолжали сочиться в расставленную паутину.
Мы зашли в какой-то тупик. Гаражи, забор, кусты и, как ни странно, две лавочки. На них два пацана и две чиксы. Всем лет по семнадцать. Чиксы корявые. Бухают. Водку. Обычно при чиксах мы никого не бьем. Закон улиц таков.  Мы собрались уже уходить, но чиксы на радость нам свалили вперед. Наверно, не понравились им те пацаны. Бывает. Жаль чиксы не знали, на что они их обрекли. Я взял одного пацана, отошел с ним. Птах, мальчик-боксер, присоединился ко мне. Мы раскрутили лоха моментально. Отдал все.
- Не снимай с него сережки, – говорит Птах.
- Чего так?
- К несчастью это. Знаешь сколько я их подрезал? И посмотри какой я несчастный! – мы вместе смеемся.
Лох отдал сережки.
Люк разговаривал со вторым пацаном. У того не оказалось ничего кроме билета. Мы собирались их уже отпустить. Бить расхотелось. Но Люк решил чуть-чуть пошутить.
- А котлы у тебя есть? – спросил он у крашеного, кинутого мной мудозвона. Он знал, что все что можно мы уже забрали. Он любил так шутить. Напугать на последок.
- У меня нету, у него посмотрите. – Он кивнул в сторону своего товарища-собутыльника.
Мы так и остолбенели.
- Ты что же это, крашеная обезьяна, друзей сдаешь? – пошел на него Люк. Тот молчал, глупо хлопая глазами. Понял, что неверное сболтнул.
- Подожди-ка, что это у тебя под печаткой?
Парень снял дешевый металлический перстень. Под ним некстати оказался второй, татуированный.
- Сидел? Тебя что, мразь, не научили в тюрьме, что стучать нехорошо? А-а-а, ты, наверно, петухом на зоне был. У малолеток отсасывал. А? – Люк пихнул его в плечо.
- Не бейте его, бейте меня. – Прорезался второй. – У него трудное детство было. Не надо.
- Он ваш! Разорвите! – Как-то слишком спокойно молвил Люк и пошел прочь не оглядываясь.
Птах подлетел с двумя прямыми ударами в лицо. Я стоял рядом. Ждал. Вот он звездный момент. Парень поплыл, чуть-чуть присел. Я выкинул ногу в его левую щеку. Белый гриндерс вгрызся в нее. Я никогда не бил ногами. И вот сразу фурор. Крашеная башка дернулась, вместе с телом развернулась в пол оборота и устремилась вниз, к асфальту. Глухой стук падения. Он не шевелился, не издавал ни звука. Признаться, я испугался. Мысли замелькали в голове. Убийство? Тюрьма? Быстрыми шагами я догонял Люка. Тот успел уже докопаться до очередного лоха. Удары посыпались градом. Лох упал. Люк пошел дальше.
- За что его?
- За просто так! Чтоб под ногами не путался.
Еще пол часа мы проработали в связке с Али. Подняли четыреста рублей, проездной и касиовские котлы. Пора было идти внутрь. Бухать. Отдыхать. Бухать и отдыхать. Половина наших уже просочилась.
- Смотри как чувака отделали.
Я взглянул, куда указывал Али. Вы правы, я увидел его. Он еле стоял, опирался на того своего друга, настоящего друга, бывшего готовым пожертвовать собой ради него (и зачем таким отличным парням такие подонки-друзья?). Левая щека в полголовы, губы расплылись по лицу. Глаза… Они смотрели прямо в мои…
- Интересно, кто его так.
- Я.
- С ноги что ль?
- Да.
- Это когда вы во дворы ходили?
- Да.
- Круто! Я всегда говорил: кроссовками машешь, машешь, а толку нету, другое дело гриндерсы – раз ебнул и все.
- Ага. Пойдем внутрь. Пора уже, наверно.
- Пойдем.
В дверях входа я повернулся. Посмотрел опять на него. Та же щека, те же глаза. Из вельветовых брюк достаю входной билет, который отобрал у него. Под его безостановочный взгляд взмахиваю им и улыбаюсь. Смеюсь ему в лицо. Смеюсь в лицо его друга.
- Ну ты идешь?
- Иду, - отвечаю я и мы проходим.


- Саша! – заискивающе.
Молчание в ответ.
- Саша! – настойчиво.
Презрительное молчание.
- Саша! – раздраженно.
Ничего кроме молчания.
- Пухлощекая уродина с вонью изо рта! Мерседес купила? Нееет. Посмотрите на нее: дедушкины джинсы, туфли аля семидесятые, свитер с помойки. Наверно, с распродажи дома престарелых. Тебе до Мерседеса как до принца на коне. И откуда берутся такие уродины?
Класс ухохатывается. Мои друзья, всякие ботаны, прыщавые и не очень девочки. Смеются все. Смеется безответно в меня влюбленная Таня, трахнутая и брошенная. Смеется Дедов, слабак и тупица. Все. Саша наливается краской. Заикается:
- Да п-пошел ты. На себя посмотри.
- Посмотрите на меня. Все посмотрите на меня. Красавчик, любимец женщин, стопроцентный мачо-мэн! Разве не так?
- Так, так, ты лучший. – Смеются друзья.
- Я за тебя р-рада. – Пытается огрызнуться Саша.
- А я за тебя нет. Кто может радоваться за такую уродину? Ты бы хоть зубы почистила. Неплохо бы и голову вымыть, и Низорал купи, а то весь пол вокруг себя завалила. Похудеть обязательно надо, спину не забудь распрямить. От горба твоего перхотного блевать тянет. У Дедова пососи. Он тебе рублей по пятьдесят за раз платить будет. Глядишь, через месяцок свитер себе нормальный прикупишь. А пока на что тут радоваться? Тут плакать надо.
Дедов в восторге. Класс в восторге. Все в восторге. А может нет? Ну тогда скажите это мне. Кто хочет быть следующим? То-то. Никто. Вот сидите и смейтесь. Восторг демонстрируйте. 
Наши классы после девятого переформировали и добавили один новый – психологический. Пришло много новеньких, «психологов». Я последним быть не собирался. Меня за плохую успеваемость и поведение выперли из математического и больше было просто некуда податься. А вот Саша – другое дело. Хотела помогать людям. Жилетка для соплей. Она как раз пришла в школу новенькой. И так и не прижилась. Над ней издевались все. Не только я. Я был лишь самым жестоким, «заводила класса». Она раздражала своей странностью, деланной взрослостью и полной отсталостью от подростковой жизни. Ладно бы хоть училась хорошо, а то на тройку с двойки еле перебивалась. Есть такой разряд девчонок. Они некрасивы, глупы, плохо учатся, но считают себя самыми лучшими. Может это и правильный самообман, но это самообман. Они ждут принцев, им снятся белые кони, они зачитываются  фэнтэзи, держатся особняком.  Такой была и Саша. Единственно, кто с ней общался – это очкастый пятиклассник. Нашла-таки друга по разуму. Над ней смеялись по-разному. Кто-то себе в усы, а кто-то, я, для самоутверждения унижал ее при всех. Однажды мы совсем дико-смешно пошутили. Видно было, что ей нравится мой товарищ Гриха. И мы решили разыграть любовь, заранее с ним договорившись. Сыграли на представлении глупых девочек о том, что если их обижают, обзывают, пинают, кидают в волосы жвачку, плюют в лицо, то это якобы от бездонной влюбленности. Я подхожу на перемене к Саше и начинаю подшучивать над ней. Подлетает Гриха и отталкивает меня.
-       Не смей ее так обзывать!
- Ты чего, взбесился? – с напряженно серьезным лицом.
- Я с тобой сегодня после школы поговорю.
- Вот и отлично, я давно хотел все прояснить. Думаешь, я над Сашей почему издеваюсь? Да потому, что она мне нравится так же как и тебе. Я просто не знаю как по-другому к ней подойти. Так что разберемся – посмотрим кто кого. – Актерничаю я. Класс ухохатывается, а Саша, все принимая за чистую монету, скромно и счастливо улыбается.
- Не надо драться. Давайте сейчас все выясним. Извини (называет меня по имени), я выбираю Григория. – Саша-миротворец.
- Ах так, - делаю злое лицо, - сегодня в три за школой, - посылаю молнию в Гриху, - а ты еще передумаешь, красавица моя, - нежно говорю свежевозлюбленной Саше и выхожу, хлопая дверью.
- Я никогда не полюблю тебя! – кричит мне вдогонку. - Не ходи с ним, Григорий. Он лишь глупый драчун. Не надо КРОВОПРОЛИТИЯ! – Обхохочешься. Класс уже кипятком писал, но Саша все верила своему «принцу».
Пока разворачивалась эта трагикомедия, я пробежал по всем коридорам и предупредил народ о грядущем посмешище.
- Ну раз мы теперь с тобой влюбленные, то должны везде за ручку ходить, а после школы будем целоваться. Не взасос. Взасос сразу нельзя. Просто так, губами будем прикладываться.
Не знаю как ему удалось не засмеяться, но Саша поддалась. И вот они выходят за ручку… Смех вылез за пределы нашего класса. Стебалась вся школа. В них тыкали пальцами, свистели, улюлюкали. От напряжения, как бы не засмеяться, «Григорий» ели стоял на ногах. А Саша лишь радостно улыбалась не в силах поверить свалившемуся с неба счастью. Долго еще не могла она осознать, что это лишь дешевый розыгрыш.

Субботний день. Десятиминутный перерыв в психологическом тренинге. Преподаватель вышел, наверно, покурить. Я уже покурил и вернулся назад. Саша сидела одна и как всегда читала какую-то фэнтэзийную муть.
- Что читаешь?
- Толкиена, Властелин Колец. Читал?
- Да нет, Саш, не читал. Такую детскую херню только ты можешь читать.
- Отстань.
- Только такая некрасивая уродина как ты может это читать.
- Да п-пошел ты! – ее любимая фраза.
- Я то пойду, только никакой принц из этой книжонки за тобой не придет. Ты же уродина. Принцы бывают у красивых и умных. Мои супер-девочки находят принца во мне. А в тебе принцессу и через микроскоп не разглядишь. Ты же тупая уродина. – Ох как мне нравится ее доводить.
- Да к-какой ты принц?
- Я принц и Гриха принц, только не твой. Ты, я надеюсь, уяснила, что и на хуй ему не нужна. – В ответ Саша молчит, у нее трясутся руки. Гриха улыбается, стоя в метре от нас.
- Такая страшная, вонючая дура ни Грихе, никому вообще не нужна. Ты всегда будешь читать свои вонючие книги, а принцы всегда будут ими подтираться и трахать красавиц. Тебя ведь даже трахнуть не хочет никто.
- Вот и от-т-лично, - она заикается все больше.
- Да п-п-п-пошла т-т-ты, - передразниваю ее. - Хер ли ты заикаешься? Нервничаешь? Согласна значит со мной. Запомни главное: ты – набитая говном уродина. Тебя все ненавидят. Ты никому не нужна. Принца у тебя в жизни не будет, самое лучшее на что ты можешь рассчитывать -  на свою потную руку в своем вонючем влагалище. – Какое же удовольствие ее обосрать. Хочу еще, еще, еще, злее…
- Шухер, препод идет! – Крикнул кто-то и мы разбежались по своим местам.

На тренингах мы играли в психологические игры. Это было больше развлечение, чем учеба. В общем достаточно весело. Большинство игр было на развитие доверия к партнерам и раскованность. Обычно мы разбивались на группы или на пары. Сейчас преподаватель разъединял нас по двое и партнера назначал сам. Я был в паре с любившей меня Таней. Мы вдвоем отошли в сторону.
- Саша, а ты с Гришей. – Они должны были также слезть со своих мест и объединиться неподалеку от нас.
- Саша!? – Она никак не реагировала на оклик, сидела и без всякого выражения на лице пялилась в пол. Ноги вместе, руки на коленях – скованность. Гриха уже подошел к нам. Мы улыбались. Я бы тоже не отказался поиграть вместе с Сашей. Весело.
- Саша! – преподаватель, сорокалетний жизненный ботан, слез со своего стула и подковылял к ней. Склонился, попытался заглянуть ей в глаза. Она склонила голову, губы дрожали.
- Что-то случилось? – спросил он.
Она вся извернулась вставая, пытаясь не задеть преподавателя, секунду помедлила, всхлипнула раз, всхлипнула два, зажала свое пухлое лицо руками и криво выбежала из аудитории. Преподаватель ринулся за ней.

- А клево ты ее сегодня пресанул! – говорил мне по дороге домой Гриха. – Странно, что она тебя этому очкарику не запалила. Геморрою бы было.
- Да уж, странно. Ну и хуй с ним с геморроем, даже если бы был. Зато как весело! – Гордо и с достоинством заявляю Я.



Все больше и больше убеждаюсь какой я бессмысленно жестокий, глупый сосунок. Был таким! Я вырос, а прошлое осталось. Мне стыдно за него. Каждый день я вспоминаю эти картины, каждый день мучаюсь. С White Smoke все закончилось в конце десятого класса. С одним из главных мы не поделили девушку. Девушка выбрала меня,  я выбрал ее, так и перестал с ними ездить. По прошествии времени со слухами узнал, что Люка, Птаха, Рэда посадили. Посадили практически всех. Благодаря той девушке, с которой я расстался через три недели после знакомства, я избежал тюрьмы. Сижу сейчас и думаю как же мне повезло и в то же время как я мог таким быть. Ведь я бил людей, унижал их, отбирал деньги. Была ли в этом некая потребность? Не было. У меня водились деньги, у меня имелись подружки, меня уважали друзья. В чем же причина? Глупое самоутверждение? Перед кем? Да перед самим собой и перед всеми. Посмотрите, какой я крутой! Да дерьмо ты, полное дерьмо. Мне стыдно за тебя. Безумно стыдно. И безумно жалко всех, кому ты, урод, испортил жизнь. Вот бы хоть одну минуту, одну единственную секунду ты побыл в шкуре тех, кого бил, унижал. Ты бы понял, гад, каково это чувствовать. Ты считал себя лучшим, но ведь ты и ногтя не стоил, ногтя ни одного из тех, кого бил и унижал. Ты не стоил спертого дыхания Саши. Ну и что, что она некрасива, ну и что, что глупа? Твое какое дело? Зачем ты над ней издевался? Что-то изменилось? Нет, ничего не изменилось. Ты лишь испохабил жизнь еще одного человека, неповинного ни в чем человека. Ты тогда и подумать не мог, что унижая их, ты унижаешь себя, ничего боле. Свои комплексы ты перекладывал на них, пытался избавиться от своей внутренней неполноценности за счет других. Чего ты добился? Сейчас ты хочешь найти их всех, попросить прощения. Сам понимаешь,  это глупо, что никогда такого не сделаешь и от этого переживаешь еще больше. Слава Богу ты изменился, Слава Богу сейчас ты спокоен, умен. Ты читаешь книги, и мухи не обидишь, ты со всеми добр и приветлив. Почему ты не был таким всегда?
Мой лучший друг, психолог-таки, однажды сказал, что человек принимает для себя единственно верное решение в конкретной ситуации. Он сказал, что если я тогда поступал (а он поступал тогда так же) таким образом, то по-другому для меня было просто нельзя. Я спросил его: «А что, убить человека тоже, хочешь сказать, может быть единственно верным решением?» На что он ответил уклончиво, но в тему: «Может, держа тогда в себе свои комплексы, не выплескивая их на других, ты бы надулся гноем как прыщ и прорвался бы со временем каким-нибудь убийством, ужасным зверством. И у некоторых так происходит. Посмотри на маньяков - как правило замкнутые, забитые люди, мстят обществу. И для себя они правы. Для них это единственно верное решение. Конечно, это крайность, но люди, если не срываются, не выплескивают свое дерьмо на коллег, одноклассников, то делают обязательно это в семье, на детях, на животных, обязательно на ком-то… или на чем-то. Надо просто иметь что-то снимающее твое раздражение, неудовлетворенность. Занимайся боксом, срывайся на грушу или на спарринг-партнера, заведи себе листы гнева и изливай все на них. Я не знаю. Что-нибудь, что поможет тебе, не затронув других». Может это и верно, но в то время у меня не было никаких листов гнева и боксом я тоже не занимался. Простить же себе такие грехи у меня не выходит, какими бы единственно верными они на тот момент не являлись. И вот даже сейчас, выплеснув свою боль на бумагу мне не забыть этих глаз и этих слез.