Мы сидим  на берегу океана  и строим домики из песка. Волны набегают на берег и смывают наши домики, но с каждым новым "архитектурным проектом" мы станоимся умнее - мы укрепляем домики камнями и тиной, делаем их массивнее, проделываем внутри них лабиринты и придумываем на ходу, кто в них будет жить. И каждый раз мы строим их все дальше и дальше от океана - такой манящий сначала, он несет разрушение: мы дети, но уже поняли это. Иногда нам доставляет удовольствие поиграть со стихией - и мы подбегаем очень близко к воде - мамы окликают нас, но мы дожидаемся волн - и лишь замочив платьишко и штанишки, гордые, возвращаемся к нашему домику. Мы не боимся стихий - нет - просто мы благоразумны и хотим, чтобы наш домик был прочен.
Иногда мы ссоримся, не сойдясь во мнениях, кого лучше поселить в домик - улитку или паучка - и тогда начинаем строить домики на внушительном расстоянии друг от друга. Но почти всегда все заканчивается тем, что наши жильцы начинают друг друга навещать - им тоскливо в одиночестве - и мы заселяем их в один домик. Они ладят. К тому же, домик, в который вложили в два раза больше труда, всегда прочнее - его не так быстро смывает волной.
Но - смывает.
Мы мудры не по годам - и не плачем, когда стихия в очередной раз уносит наш домик с его незатейливыми жильцами. Мы для того и родились, чтобы строить домики из песка - нам нравится это делать. И в то время, как дети на соседнем берегу устраивают соревнования - кто больше домиков построит - и очень печалятся, когда результаты их трудов слизываются жадной волной - мы и не надеемся, что эти домики вечные. Более того - мы никогда не начнем строить новый домик, пока волна не поглотит старый. Нам не нужны города - пустое нагромождение домов. Мы каждый раз вкладываем всю душу лишь в один.
С некоторых пор мы придумали, как решать разногласия, которые повляются - один домик строим по его схеме - один по моей. И мы внутренне ликуем, когда дарим домик волнам - это значит, что впереди - снова труд. Созидательный труд, который нас объединяет.
Соревнования на соседних пляжах прекращены - и на их месте для детей воздвигли огромный надувной теремок - они прыгают-пружинят в нем, скатываются по прогибающимся под их тяжестью горкам - они нашли свой дом - уютный и мягкий, тот дом, что возвели для них родители. Дом, на который государство выделило деньги.
А наши мамы не могут понять, отчего мы с таким усердием все еще пытаемся строить что-то свое - то, в чем нельзя жить, что зыбко.
Но мы-то знаем, для чего мы здесь. Мы - неутомимые строители, не нацеленные на результат. Мы просто строим - строим и получаем удовольствие от самого процесса строительства. И от возможности делать это вместе.


КАБЛУЧКИ

Я все-таки навернулась. Неизящно так загремела - в самый ответственный момент. Правда, удалось оттянуть этот позор на недельку - ровно столько времени мне было дано для того, чтобы, кандыбая походкой парализованного робота на новеньких шпильках, осознать, что понятие красоты относительно, а жертвы, запрашиваемые ею, вполне конкретны.

Но отсрочка прошла даром. Я не поняла намека ни тогда, когда застряла в ступеньках при сходе с эскалатора, ни когда в давке случайно проткнула ступню малоприятной, и, как позже оказалось, весьма истеричной особе... Чувство  самосохранения подавлял глубоко засевший в подсознании стереотип: мужчины любят женщин на изящных каблучках. Он подкреплялся живой картинкой, светлым воспоминанием детства - сценой из тайком подсмотренного порнофильма, в котором туфельки были единственной одеждой тетеньки и, по-видимому, воспринимались дяденькой как некое продолжение ее ножки. По крайней мере, он столь жадно заглатывал ее каблучок, что, пожалуй, вполне мог по производимому впечатлению конкурировать с довольно популярным тогда в моем личном рейтинге котом Матроскиным. Со временем кот Матроскин перестал волновать мое воображение, а вот надежда поймать когда-нибудь на каблучок героя-любовника осталась. За что и поплатилась.

 Дело было на работе.Я шла по коридору, цокая злополучными каблучками и пытаясь абстрагироваться, представить себя со стороны. В этом мне помогали многочисленные зеркальные двери, в которых я ловила свое отражение. То, что я видела, более чем устраивало меня; устраивало настолько, что хотелось фотосессии - прямо здесь и сейчас.

Но мою стать молча оценивали только кактусы и пальмы, расставленные по стенкам коридора. Впрочем, в этом была своя прелесть: ничто не мешало мне дать выход приступу самолюбования. Остановившись у большого зеркала, я принялась вертеться, поднимая, как цапля, то одну, то другую ногу. Я то отходила от него, то снова приближалась, поправляла волосы, строила томные физиономии, приподнимала юбку на разные длины, примеряясь, как лучше подать  упакованный в каблукастое чудо "товар".  За этим занятием меня и застал вечно хмурый и неразговорчивый сын начальника...

Видно, ситуация была оценена им как "неуставная", и он счел нужным оповестить меня о своем присутствии громким "Здрасьте!" Застигнутая врасплох, я поняла, что из создавшейся щекотливой ситуации выход один -мысленно зажмурить глаза - и вперед, на абордаж. Типа ему все показалось. Для пущей убедительности этой версии я напустила официозный вид, подняла вверх подбородок, кинула ответное "Здравствуйте!" и, агрессивно "вдалбливая" каблуки в кафель, двинулась к нему навстречу.

Мысль о том, что не стоило так высоко задирать подбородок, пришла мне только тогда, когда я оказалась на полу. Все произошло моментально: порожек, откуда-то взявшееся ускорение, грохот, как от тысячи самосвалов; очки - в одну сторону, сумка - в другую, юбка к ушам, руки врозь...Навзничь, короче говоря.

Лежу, замерла, делаю вид, что это вполне для меня естественно - прилегла отдохнуть, что здесь такого? Наверное, все же я была неубедительна.Обернувшись, молодой человек секунд 30 соображал, что это перед ним, потом пробубнил:"Ой!", почесал в затылке, поправил на носу очки, сделал нерешительный шаг по направлению ко мне и вдруг остановился, по-видимому, зачарованный открывшейся панорамой...

Я тем временем поняла, что мой ракурс оставляет желать лучшего, и решила сменить имидж, приняв вертикальное положение. Уверив его, что "это нормально, я периодически так делаю...", я поспешила скрыться с его глаз долой.

От туфель я избавилась уже на следующий день.Продала нынешней гражданской жене моего бывшего бойфренда - по двойной цене. Она вроде бы умела носить это изобретение дъявола, но тем не менее я не могла отказать себе в удовольствии пофантазировать на тему того, как  живописно повторит она мою участь и падет ниц тушкой раз в 10 массивней моей.

А сотрудники с тех пор  стали звать злополучную ступеньку "местом, где грохнулась Лена", и ориентироваться в пространстве компании стало гораздо проще. Как они узнали об этом инциденте - остается только догадываться. Как, впрочем, и об истинном характере "угрюмого и неразговорчивого".
 

Эстетствующие эстетам читать противопоказано

 Воистину бывает время, когда все мысли только об одном!
 ... Вот уже двадцать минут, как среднестатистическая (и при этом довольно юная!) служащая не важно какой конторы не могла думать ни о чем другом, кроме желанного пакетика, сокрытого в недрах ее небольшой сумочки, стоящей на подоконнике. В ее головке шел беспрецендентный по значимости процесс: она прикидывала оптимальную траекторию движения, которая бы позволила как можно естественней добраться до этого предмета ее дум и чаяний, достать его и незаметно переместить... черт! а переместить-то и некуда: ни одного кармана как назло... значит - как можно незаметней протиснуть его между тесными брюками и животиком, и так вот, "по-кенгуровски", донести его до заветной комнаты с надписью "Ж"...
     Напротив,  развалившись в кресле, сидел виновник ее терзаний: не так давно "подселившийся" в ее комнату сотрудник, и, не отрываясь, глядел на нее - как будто ожидал чего-то...
     "Стоит ли волноваться из-за каких-то там пятен? Нужно волноваться, когда их нет!" - вспомнился ей вдруг старый анекдот по мотивам рекламных роликов. Но веселей не стало. Она кинула обреченный взгляд на светло-бежевые брюки и такого же примерно цвета мягкий офисный стул - и совсем погрустнела... Надо было что-то предпринимать - и срочно.
      "А даже если и заметит эти мои манипуляции  - что с того? - вдруг пришла ей в голову революционная мысль. - Можно продумать, он не знает, что это бывает... - Но тут же, испугавшись собственной смелости,  одернула себя: -  Сдурела совсем! Ты же в офисе, а не на посиделках в компашке, а это- не только мужик, а еще и коллега к тому же, то есть - мужик помноженный на два! Хуже, чем просто мужик! А ты здесь - бизнес-леди! И у тебя - по определению - никаких таких "слабостей" наблюдаться не должно. По крайней мере, в зоне его зрительной досягаемости".
       Мысли роились и отражались на озабоченном лице складочками-морщинками.
       "А вот если, допустим, взять просто сумочку - и с ней выйти? Нет, не пойдет! Этак весь офис подумает, что я раньше времени домой решила смотаться... И потом... к этому чуду в перьях все равно придется ведь возращаться, так он сразу поймет, куда я с сумочкой-то ходила..."
       Ее нервозность, по-видимому, передавалась и "врагу". Он как-то неестественно заерзал на стуле, вздохнул и обреченно притих. Молчаливая дуэль продолжалась.
      ... Спустя пятнадцать минут она уже не строила никаких планов - ей оставалось только уповать на то,  что можно прирасти к стулу до конца рабочего дня и что рабочий день не бесконечен и настанет наконец  момент, когда все разойдутся и можно будет спокойно смыть "следы преступления"...
  ... И тут случилось самое страшное. Казалось, сама неизбежность ворвалась в комнату с криками:" Там какой-то сбой системы! Кажись, все твои файлы полетели - подойди, глянь!". Осознав, что наступил час разоблачения, бедняжка чуть не лишилась дара речи.
      -  Сейчас подойду... через пару минут... - пролепетала она, кинула "прощальный"  взгляд на по-прежнему пристально глядящего на нее какими-то уже мутными глазами  "врага" - и вдруг молниеносно, мобилизовав всю внутреннюю энергию, которая еще оставалась, секундой вскочила, задвинула одним движеньем ноги стул под стол, схватила какую-то папку, и, заложив ее за спину - "по деловому", мигом вылетела из комнаты...
     Каким-то шестым чувством она ощутила некое движение за спиной - и быстро удаляющиеся в другом направлении чьи-то шаги - но ей было недосуг гадать о том, кто так стремительно носится по коридорам....
       ...В соседней комнате работали одни женщины... Она влетела в нее, как ошпаренная - и ее прорвало:
    "Девочки, он такая сволочь, такая сволочь! Как чувствует, гад - представляете? то его от компа не оттащишь - уткнется, хоть кол на голове теши! - то из курилки не вытащишь, а тут... как назло... так и сверлит глазами... ну хоть бы на секундочку отвернулся!... А мне - надо... понимаете... и без него тошно... хоть бы раз им такое... Девчонки - глядите!" - и вопреки всем правилам приличия, она вдруг повернулась к "изумленной публике" задом и слегка нагнулась...
      Пауза, повисшая в комнате, обозначила ложность тревоги... Однако уже через несколько секунд до наиболее сообразительных начал потихоньку доходить смысл этой безумной тирады... Атмосфера моментально перестала быть рабочей...
       "Так а что б тебе не зайти сразу к нам? - участливо поинтересовалась одна из сотрудниц. - Мы б тебе дали - у каждой ведь в сумочке имеется на всякий случай..."
     Девчонка опешила от простоты и гениальности такой мысли. Ей тут же представилось, какой идиоткой она сейчас выглядит, и она, часто моргая, забормотала:
- Ну, как-то не пришло в голову у кого-то такие вещи просить... Оно потому и называется  индивидуальным средством гигиены, что - индивидуально...
- Не умничай, индивидуум! - оборвала ее самая бойкая, - Ты через свою индивидуальность чуть общественное имущество не попортила... На, держи, чудо в перьях!"
     ... В заветную комнату "Ж"  чудачка летела, как на крыльях... И стоит ли говорить, с какой легкостью и чувством выполненного долга она выпорхнула из "индивидуального кабинета"... Выпорхнула... и столкнулась лицом к лицу с "врагом" выходящим из комнаты напротив - той, что с буквой "М" на дверях...
Он был доволен до безобразия, и имел вид человека, наконец дорвавшегося до высшей истины жизни - и достигшего полного умиротворения...
         "Наверное, ему тоже что-то из тумбочки надо было достать... вот он и пялился - ждал, пока я выйду! - пронзила ее догадка. - Два невротика!"
      Очевидно, он подумал примерно то же самое... Очевидно - потому что с тех пор производительность их отдела здорово возросла...

Опыт виртуального общения

 1.

"Я задыхаюсь от одиночества..." Пафосно-то как! а если и правда - задыхаюсь? Если на этой чертовой земле нет никого, кто по настоящему бы меня понимал? Они топчатся вокруг меня, суетятся, советуют мне, как поступать (как ИМ удобней, чтоб я поступала) - и даже не представляют себе, как я далеко от них нахожусь, когда согласно киваю им и даже (иногда!) даю увлечь себя в это непролазное болото, в этот убивающий все поэтичное БЫТ.
"Ты был для меня..." Всем? Он бы не поверил! Ни за что бы не поверил, тем более что я никогда его не видела, да и он меня... Разве у этих взрослых, досрочно постаревших, бывает так? Бывает, чтобы письма - обычные электронные письма, приходящие из другой страны - обретали плоть, направляли, давали силы жить?
"Наверное, ты считаешь меня пустой мечтательницей..." "Да нет же, не считает! - тут же обрываю себя на полуслове и стираю только что отображенную на холодно-голубоватом экране фразу. - Все гораздо хуже - он видел во всем моем искреннем лишь уловки. Он - взрослый, а значит он не может верить. Он слишком много встречал иного..." Становится ужасно стыдно. Последний раз я испытывала похожее чувство, когда ждала у ночного клуба подругу и меня приняли за проститутку...
"Я знаю: ты добрый, благородный - такой, каким предстаешь на страницах своих повестей, в изысканных интонациях своих стихов! Когда ты творишь - ты не лицедей!"  И крепко задумываюсь. А не наоборот ли? Каким бы рыцарем он не выступал он  в своих произведениях  - что мы имели на деле-то? Он жаловался мне на своих бывших муз (при этом стихи, им посвященные, ничуть не блекли в моем восторженном восприятии), сочно и смачно, с гурманским размахом расписывал особенности своего меню, не потрудившись представить, как растравляет при этом мое воображение (прекрасно зная, что мне вряд ли удастся все это когда-либо отведать), высылал мне фото своих любовниц с недвусмысленными комментариями - даже тогда, когда переписка стала слишком реальной и у обоих возникла потребность в личной встрече... Самолюбование! Только лишь - самолюбование капризного, недовольного своей жизнью мальчика, удовлетворение амбиций...  Стираю написанное - и будто расстаюсь с частицей себя. Как он смог так глубоко войти?
"Я разгадала тебя - ты эгоист. Но как тяжело, как больно прощаться с ТЕМ, кого я себе вообразила! Наверное, если бы я приехала к тебе, я бы быстро избавилась от иллюзий и прощалась бы с тобой уже освобожденная. Приговор бы был вынесен. А сейчас, когда от тебя уже три недели нет писем - остается предательский росток надежды - а вдруг ты не так плох? Кто ты? За четыре месяца общения я так и не поняла... И что прикажешь делать с твоими письмами, которые любовно хранятся в моем ящике и уже на данный момент составляют толстенный талмуд? Я их перечитываю каждый день..." Стоп! А почему я их перечитываю каждый день? Уж не потому ли, что в каждом я предстаю как "изысканно-утонченная, талантливая девочка" и  "любимый кузнечик"? Не потому ли, что мне важно было слышать именно это, а прочее просто ускользало от меня? Так можно ли винить его за что-либо, если самой мне было важно лишь это его обожание! Если я не потрудилась за все это время узнать - чем он живет? Мне было важно самоутвердиться за счет его (ему, впрочем, это было  не в тягость) - так я должна была дать ему право самоутвердиться за счет себя! Не надо было показывать ему, КАКУЮ власть он имеет надо мной. Не надо было так буйно реагировать на фото его новой пассии! В конце концов, у стареющего писателя осталось не так много шансов поймать "солнечного зайчика" юности - надо было за него порадоваться, а не закатывать почти семейную сцену...
И все было бы честно. Мы бы продолжали общаться - по-взрослому.
"Не хочу по-взрослому! Я люблю тебя так, как можно любить на расстоянии, той надуманно-идеализированной любовью, какой люблю, и не хочу больше анализировать, почему так вышло. Мне просто без тебя плохо! Я не выхожу из дому, мне все равно, что я ем, во что одеваюсь; когда звонит телефон, я боюсь подходить к нему, потому что знаю наверняка, что это не ты - ты немец, ты никогда не позвонишь без предупреждения и во внеурочный час... А как мне бы хотелось просто тебя услышать!
Но если бы ты даже и позвонил - натолкнулся бы на полную мою холодность. Сейчас уже поздно что-либо переигрывать. Знаешь, мне кажется, я повзрослела. И ты никогда не узнаешь ничего об этом письме и о моей слабости, носящей твое имя."
... На сегодня, кажется, хватит... Я пообщалась с моим любимым посредством длинного монолога, и папка "Черновики" в моем почтовом ящике пополнится еще одним неотправленным письмом, двадцатым по счету с момента нашей ссоры. Обычно меня успокаивает этот милый самообман, но сегодня что-то разволновалась не на шутку... Наверное, слишком глубоко копнула в попытке разгадать - кто ОН и   кто Я.
Теперь можно залезть на его страничку... Зачем? Не знаю. Просто я четыре месяца подряд подключалась в это время к интернету, чтобы получить его письма. И сейчас чувствую - НАДО! А куда мне еще идти в этом бескрайнем и-нет пространстве? Только к нему.  Может быть, он выкинул на сайт что-нибудь новенькое...
Страничка загружается... Строгое, благородное лицо (такой же точно портрет висит у меня на стенке). Его стихи...Почти все я знаю наизусть... Сегодня - ничего новенького. Надо забраться в "комментарии" - было бы здорово, если бы его кто-то похвалил - поярче, посочнее! Я представила бы, как ему приятно, когда он читает благостную рецензию - и мне бы стало хоть чуть-чуть теплее... Но что такое? Похоже, у моего поэта появилась постоянная читательница! Она оставила комментарий в стихах: манящий, дразнящий, про-во-ци-рующий! Но это ладно, это не страшно... На мои стихотворения, особенно чувственные, моему поэту посвященные, еще бесстыдней коментарии встречаются...
... И тут взгляд натыкается на Его ответ Ей.  Это же практически строчки из его писем МНЕ! Почти теми же словами!... Те же интонации!...
Я заливаюсь недобрым смехом, который больше походит на истерику. Создается ощущение, что мне продали фальшивку по цене оригинала. Ремесленник всего лишь использовал ряд приемов, а мне они казались чем-то исключительным, предназначающемся только мне - и никому более! Коря себя за глупость, нажимаю на стихотворение, которое он в лучшие времена посвятил мне... ПОСВЯЩЕНИЕ УНИЧТОЖЕНО! Стихотворение обезличено. Меня нет. НАС нет.
Я в полной прострации... первая мысль - уничтожить все неотправленные письма, которые я писала ему, чтобы не казаться себе такой мелкой, такой ничтожной.
Уничтожаю. Становлюсь немного спокойней, но теперь их хочется стереть и из папки "Удаленные". А потом - о! у меня целый план! - выкинуть к черту распечатки всех его писем, фотографии, убрать со всех сайтов ему посвященные стихи, написать этой цыпочке, что нашему казанове не стоит доверять (да-да, по-стервозному испортить этому лгуну игру!)...
... но в папке "удаленные" нет тех самых писем. Где они? страшная догадка закрадывается в подсознание...  Жму на "Отправленные"... Теперь мне остается только с разбегу - и из окна! Все до единого письма - слезливые, стервозные, покаянные, обвинительные, филосовско-самокопательные, включая последнее - "ушли" к адресату. Видимо, в волнении я что-то не так нажала, когда удаляла...

2.
Нет! Все было не так! Письма эти - все до одного - хранятся у меня в черновиках. Я повзрослела, а значит, потеряла способность приходить в столь сильное волнение, чтобы допустить такой промах. Но даже повзрослевшим нужно сочувствие читателей и.... нужно, в конце концов, чтобы адресат как-то об этих письмах узнал! Я писала это "произведение" в робкой надежде на то, что он зайдет на сайт, где я его размещу... А посему мне остается лишь просить прощения у читателей за то, что отняла у них время этим не шибко талантливым повествованием...
:-) :-( :-) :-( :-) :-( :-(:-(

 ФЕДОРИНО ГОРЕ

10.00 - Федора просыпается, с детской непосредственностью трет глаза, потягивается и пытается вспомнить: плохой или хороший ей приснился сон? Но он ушел безвозвратно, и она решает для себя, что все-таки хороший: иначе как объяснить то, что пробуждение ей подготовил теплый весенний луч, а не свирепый грозовой раскат?

11.00 Федора поднимается с кровати и не метясь попадает ногами в мягкие тапочки, которые в кой-то веки - о чудо! - оказываются прямо под кроватью.  Еще один хороший знак.

11.15. Федора завтракает. Яичница пригорела, а хлеб слегка заветрился, но она -то знает, что и это неспроста: наступивший день сулит ей радость, а за нее всегда приходится чем-то расплачиваться. Сегодня высшие силы к ней особенно благосклонны и берут совсем небольшую плату - значит, можно будет теперь расслабиться и не ждать уже подвоха.

11.30 Долгожданный звонок! В трубке - его голос. Он говорит, что только что проводил свою знакомую - они вместе допоздна записывали на магнитофон ее песни, немного переборщили со спиртным и ей пришлось остаться у него на ночь. Спрашивает, когда Федора к нему приедет и вскользь замечает, что никакого интима у него с знакомой не было. Федора растрогана его честностью: не каждый мужчина так бы честно признался своей девушке, что накануне у него ночевала другая! Да и не каждый взрослый мужчина сможет, будучи в подпитии, обойтись без поползновений... Наверное, это потому что он ждет Федору и думает о ней...

11.45  Федора вертится у зеркала и с досадой замечает про себя, что погода пока не позволяет одеть короткую юбочку в облипку, а модная кожаная  курточка, без которой пока холодновато, уже потрескалась в нескольких местах и создает впечатление небрежности. Впрочем, он ценит ее не за это. Тем не менее она достает припасенный "на выход" флакон дорогих французских духов. Частенько, стоя у зеркала, она раздумывала: достойна ли ситуация, да и сама она - сегодняшняя - этого необыкновенного аромата? Ныне она решила для себя, что - достойна.
Она натягивает на себя недавно приобретенные брючки и гадает о том, получит ли свою порцию комплиментов по поводу этой обновки.

12.15 Федора трясется в тесной маршрутке и предвкушает момент долгого поцелуя в прихожей, урагана, который настигнет их после... И вспоминает, что давным-давно, когда она еще общалась с ним только по-дружески, он рассказывал ей о своей вчерашней гостье. Девушка занимала его воображение, хотя не отвечала взаимностью. "Это как огни на болоте - ты следуешь за ними, как за призраками, но никогда не дойдешь до них" - мечтательно говорил он о ней тогда.
Легкий укол ревности заставляет на мгновение сжаться  сердце Федоры, но уже через мгновение приходит мысль, что учитывая это обстоятельство, ночь платонических отношений - его человеческий подвиг.  "Вот он какой у меня! - думает она. - А ведь нелегко небось ему пришлось! Такой соблазн!". Следом приходит понимание того, что если бы девушка по-прежнему для него многое значила, он вряд ли захотел бы видеть после нее Федору.


13.15 - Федора подходит к его дому и пытается вспомнить код. Последний раз она была здесь две недели назад и вряд ли бы появилась вновь, если бы не соскучилась и позавчера не отправила ему игривую sms. Но так и должно быть: он творческий человек, а следовательно, ему положены запои и уходы в нирвану. Ждать банальных ухаживаний и элементарного внимания здесь не приходится, потому что он - не элементарный, он - сложнее.
Интересно, удобно ли позвонить с мобила и уточнить код? Федора набирает телефонный номер. Все правильно - код 69, квартира 13. Подходящий набор цифр.

13.20 Открывается дверь - и она видит его. Губы впиваются в губы. Непродолжительный диалог. Нет, обновки не заметил. Объятия, снова долгий поцелуй... Его руки шарят по телу... Вот она - долгожданная минута! "Что-то новенькое... наощупь... брюки из какого-то другого материала... Да?"
Федора счастлива.

13.40  Он отвернулся, но Федоре это не кажется странным: она читала книги по психологии и знает, что человек может повернуться спиной только к тому, кому безоговорочно доверяет. Особенно в такой ситуации. Но ей хочется видеть его глаза. Она переворачивает его на спину, ложится головой ему на живот и они разговаривают... Она внимательно слушает его, но почти не вникает в суть того, о чем он говорит: Ей все равно непонятны те умные слова, которые он употребляет, и ей не ясно, зачем он так кипятится, когда говорит о  далеких от переживаемого момента вещах... Он рассуждает об обществе, политике и своем месте в этой жестокой системе... а она просто слушает его - потеряного, а потому озлобленного на целый свет большого мальчика - и испытывает к нему почти материнские чувства... И еще ей очень нравится прижаться ухом к его телу и слышать каждое слово как бы изнутри... "Моя мягкая говорящая подушка..." - она блаженно и глупо улыбается.

18.00 - Они на кухне. На сковородке жарится что-то ароматное, а он тем временем затевает почистку картошки. Она задумчиво смотрит ему на ноги: он такой уютный и беззащитный в этих домашних тапочках... Кто знал еще месяц назад, что она сможет  когда-нибудь увидеть его таким? Пожалуй, только ради этого уже стоило  начинать эти пугающие поначалу отношения...
Она предлагает свою помощь, но он от нее благородно отказывается. Он сосредоточен, и явно уделяет процессу борьбы с картофельной кожурой гораздо больше значения, чем он того заслуживает. Он чистит картошку медленно, уйдя в себя и практически не реагируя на внешние раздражители. На Федору.

18.30. Он ставит Федоре фильм, чтобы она не скучала, пока он возится с приготовлением ужина. Видео тут же, на кухне, и они иногда перебрасываются мнениями о том, что на  экране. Но Федору не увлекает сюжет; ей интереснее наблюдать за его манипуляциями - это так забавно и трогательно! Ее внимание привлекает также беспорядок, царящий на столе. Вопроса о том, чем он живет, уже не возникает: он поэт, а масса беспорядочно ссыпанных в кучу листов - его черновики. Содержание верхнего листка она даже может прочесть - надо лишь слегка скосить глаза. Что она и делает. На листе - стихи, в которых фигурирует имя вчерашней визитерши... Федоре становится жутко, возникает порыв вырвать нож и искромсать последовательно: ужин, его, себя... Но на подмогу приходит гениальная мысль: а чье имя он должен был вворачивать? Она - Федора. Поэты не пишут о Федорах. А  имя той девушки замечательно рифмуется и не вызывает вопросов... Федора  тихо вздыхает  и не задает вопросов. Она прочла чужое, то, что ей не показывали, она влезла в то, во что ее не впускали - так на кого обижаться?

21.00 - Федора собирается домой. Она живет на другом конце города и ей боязно возвращаться слишком поздно. Его район темен и зловещ: ей кажется, что из каждого куста на нее глядит чей-то недобрый взгляд. Мир что-то замышляет против нее в  тоскливые вечера, когда она возвращается от него.
Она просит его проводить, хотя и чувствует неловкость за свой детский страх. Но он мудрее: он говорит о том, что вдвоем всегда сложнее убежать, что на пару скорее нападут, чем на девушку, потому что желающие почесать кулаки ищут именно мужчин для поединков, в конце концов, что он и сам боится...
И она снова испытывает к нему нежность. "Какой ты у меня ранимый!" - думет она и про себя решает, что и правда убежит если что от нападающих, а вот его отбить вряд ли сможет.

21.15 Она возвращается от него темными переулками и гадает по горящим окнам домов: счастливы ли живущие за ними? И в это время она счастлива, потому что знает, что он ей может еще позвонить, и не раз... А если и не позвонит - она сама напомнит о себе. Ей же так уютно с ним, он так вкусно готовит и так нежен... Главное - что он есть.
И еще ей отчего-то хочется, чтобы на нее напали. Тогда, избитая, и, возможно, изнасилованная, она могла бы вернуться к нему - и заснуть рядом, и всю ночь слышать его дыхание... Тогда он не сможет ее выставить на улицу и даже пожалеет, пригреет, а у нее самой будет оправдание: она не навязалась, просто так получилось...

22.30 - Федора добирается домой и перед сном долго ворочается, вспоминая прожитый день - и засыпает беспокойным сном, зная, что ничего плохого ей не приснится. Она чувствует себя защищенной.
__________________

10.00 Я просыпаюсь и понимаю, что я - не Федора, а скорее Федура, а приснившийся мне только что сон был дурным.