ГОРНЫЙ МАСТЕР


О росте духовном восприятия и произрастания

Очищение
во обновление  и
родство с соблюдением

Хранение
в прилежании

Этикет как форма
жизни – жизнь
как
Достоинство из Яви
Самобытия

Может быть тот труд
который растит себя

О происхождении Рода











     Комедия Августина
Огонь небесный
     Возрождение Эдема
      Мифические грезы
       Книга сердца, Симфония Духа,
Заветный плод

       Юность Пророка
Вечная весна

Шкура Молот и Архимедия
и маска наковальня Капитолия
Яблоко Зеркало и ВБАГБАВ
и цветок свеча Пародиз
Лед и камень Чаша с соломенкой София
Фарфоровый шар Щит и меч Фамфора
Молот и ваза Сеть и семя Аргоника




Ловец голубей – Одинокий пастух
Пальма и ягненок с лозой нектара
Ложе и руно с глиняным черепком
Наследие предков - Массы и монолит
Саванн и вино и шелковая кисть


Кто в жизни не совершает подвига, тот пребывает в прелести










Фома Аквинский Иоанн Федоров Антоний Ливанский
Авраам Модерн Енох
Ной Рококо Илья
Симеон Готика Еов
Моисей Барокко Самсон
Израиль Ренессанс Иона
Давид Гуманизм Соломон
Николай Натурализм Иоанн
Стефан Рационализм Иосиф
Георгий Автономия Фома
Константин Парадиз Адам
Александр София Александрийская Авель
Лазарь Антагонизм Михаил
Петр Демократия Тодырь
Павел Фантасмагория Мирон
Иоанн Гемасофия Феодор
Августин Демология Иустин
Теофил Медиум Домеан
Фауст Социум Доминик


Уникальное право человека  его собственное происхождение или предпринимаемое творчество в самостоятельность общего блага на жизнь.












Разговор автора с ангелом-хранителем

Приходит к торжествующему автору незадачливый друг и спрашивает. «Какой праздник то готовил себе в момент радости от своего труда?»
- Я хочу наблюдать свою музу и восторгаясь ею восхвалять Бога как ее созидателя за то, что он сотворил и послал ее мне. А я, угодив ему и узнав ее принял как дар его благословения и коронуясь ею парю в миру витая с ней как ангел. Отвечал автор.
- - Приходит в часу раздумий Ангел-хранитель и спрашивает. – Любезный, чем обрадовать и укрепить твой скромный лик. – Не просить ли мне у Бога для тебя какой-либо милости, например я мог бы уменьшить твою долю на мытарствах – плодов добра и зла и дать тебе розу благодати?!
- - За ту чашу смирения, что мы с тобой уже пили вместе, о ангел мой, мне не нужно даров, сокровище мое, я хочу быть любимым дитей и оставь от пламени моих трудов искру спасающей любви и пусть она будет мне от тебя знаменем, улыбкой на принятом от моей музы Твоего лица.
- И вот приходит враг коварный Люцифер. Он говорит автору: «Не мы ли с тобой резали крылья музе и не мы ли от части строили рога и козни проведению. Так пей же чашу в жертву лукавству и пусть очарование нимфы гложет твой взор.
- Но вот как растаявший плод добра и зла тихим смехом и проскальзывает луч света Божьего ока и как перстом благославляет автора, касаясь его лица. И в этот момент его осеняет сквозь слезы, улыбка как голубь  покрывающий его взор.






Ты был праведным ко мне, о Ангел мой!

Исповедь Мастера о вере своей идеалу своему – Творцу монолита.

Приходит ко мне муза моя и с ней мои добродетели. Спрашивает меня в полумраке: - Ты узнаешь меня, это я, твой лучший друг, твоя тихая нега и вдохновение твое, твоя грация. Примешь ли ты от создания своего себе спасение, и какой суд ты уготовил себе, в чем сыщешь свое оправдание, где восхитишь свой венец, в чем таится обыкновение твоей любви?
- Мы вместе всегда были с тобой, моя простота, - отвечал мастер. – Когда я сомневался, ты лелеяла меня своей тихой и светлой грустью, когда я тосковал по недолгой своей плоти, - ты досыта кормила меня помыслами, когда я чему-либо радовался, ты удерживала меня грацией и искусством.
Но когда я пресыщался простотой и покоем, ты ласкала меня негой и грацией, и искусство твое было солнцем, роняющим на обнаженную мою грудь розы сердечных сладких мук.
- Мы вместе с тобой собирали простоту. Как нектар с цветков и, как виноградное вино, пили ее в утешенье. И, наверное, это и послужит тому, что страдая в этом мирном порыве безмятежным течением яви и растущих из забытья грез, простодушных и незатейливых нравов, в бытии своем я принял близость того, что ты моя роль, о муза, моя и я Автор своего эга, войду в свой покой и обрету разум совего посильного труда, ибо не страсти решают закон, но любовь к миру дает радость, и в ней истинное блаженство.
Я, моя муза, говорю тебе, что я люблю этот мир, который ты отражая мне во мне его служили мне дорогой в него и откровением о себе.




Долгая встреча небес

Ручей текущий медленно в земле,
Он как младенец, бредущий по росе.
О нем ветер тихо тосковал,
Как медленно в реку шумную впадал.
Кружась и пенясь по долине,
Веселой влаги, свежести и сини,
Звеня и путаясь потоком в тине,
Поил он озеро в небесной шири.
И солнца свет его ласкал,
Господством мирным просвещал.
О, знать бы мирному ручью,
Про кручу шума водопада,
И ключ планетного парада,
Который, землю обогнув,
И теплый луг во дне, оставя,
Сквозь бездны темные шагнул,
И у дверей земного рая,
Он в море грозное попал,
И соли вкус его узнал.
Те ливни, грозы и ненастья,
Что зимний старец скоротал,
Младой юнец поил голубку,
И в вазу розу чудную мокал.
Муж славный, что по морю плавал,
Вина хмельного чашу на камне, у ручья,
На поле проливал.
Ласкал порывом ветер седовласы,
Сосны могучей хвои шелк,
И он лил как тот ручей,
По миру, синеглазый,
Прохлады шелестящей толк.
И дождь  весенний плачем тек.




Круговорот времен судеб

В тихом небе сияла роса,
Тихой тати прошла небеса,
Томной каплей пробился ручей,
Пробежав по земле, как никто, как ничей.
Крепкую твердь разверзла струя,
Плоти мышцу пробила стрела.
Как мысль стена в грезах очей,
Любви чрева отверзли уста.
По стати земной, потоком ручья,
Из тесных оков, как речи ключа,
Побежала река, дивным буйством леча.
Каплями слез поднимая туман,
Грозный поток разбивая капкан,
Вспять повергал испуг и обман,
Чувства восторг рукой поднимал.
Усталость лица и печаль омывал.
О, сколько жажды в детском крике.
Суровых нравов в нежном лике,
Усталых ласк в ленивом блике,
Бездонных дел стихий искусства,
И зелени луга в тени безумства.
Молвы печальной в молодой натуре,
И волн четы пучины нервов, колец дождей и пальцев льда.
Как жертв очага забвенья поднимал,
Блестящий круг зеркала, озера овал.
Но ризой тихою парил источник тот,
Что влаги холода дарил.
В кругу забот, миров очарованье,
В обличье чистом влас как дарованья,
Голубой ленты ликованья, поил цветок,
И окрылял полет, на пыльном грунте небесов глоток,
Прошедших дней из тьмы поток.
В струне звучащей слова  толк,
Зари веселия венок.
Одинокий пастух
О рождении самого себя
О черном золоте из меди в пыли и суете.

Был один  мудрец, который растил цветок в горшке, и перед дверьми своей хижины вместо дерева  устраивал висячие фонари. Он возделывал вино, добывал масло и разносил лен. Его нехитрым обиходом был шелк, маслины и молоко с небольшим меда и простые светильники из воска.
Нередко все это раздавал путникам, как часть своего имущества, пожертвованного на жребий мира. На средства от цветов в горшках он обретал льняную материю.
Но вот однажды его хижина сгорела в бурю.
Из камня над ней пробился ручей и над тем местом взошла радуга.
И в ней мудрец увидел как чудо, золотой трон, в форме очага, убранного белой мантией. В нем стояла золотая чаша и розовый венец. Над троном парил голубь.
В руках у мудреца оставался черный деревянный ларец, окованный серебром, с книгой  с белыми листами в золотом переплете, инкрустированный драгоценными камнями, и деревянной свирелью в руках.

«Святое семейство»
Бывало, если кто-то из юношей, прогуливается по саду, и неторопливо срывая с ветвей плоды, вкушает их, и встречает деву на пути своем, то невзначай заводит с ней разговор, как со свидетелем своего покоя и откровения о нем. И ищет в ней союзника своим мыслям и чувствам, как откровения о мире.
  То оба размышляя об отвлеченных вещах, скоро склоняются к идее о смысле жизни, как к средству о вечной молодости и всеобщему единству и гармонии вещей, и их порядке.
В этом быть может, находя общий язык и приходя по- своему итогу, наслаждаясь красотой мира и  простотой протечения естества жизни, убеждается взаимно в своей правоте и сообща делясь опытом и некоторым образом своих знаний, прибегая немного к игре воображения и испытывая небольшое тяготение, к  грезам и чувственной скромности. Находит свое расположение и естество восприятия и в бытии таком сообща мирно обретает общее сознание.
В котором делясь между собой искренностью и откровением, дарят друг другу радость ласки и веселья покоя в разумную братскую любовь.

Божественная комедия
В последние времена, перед концом мира, Господь обошел землю и рассудил людей.
Желая сократить век мытарств у человека на земле и очистить саму жизнь человека, он решил сотворить откровения и послать свидетелей, а также в знамении о своем деянии восхитить ко своему царству через свои деяния, и приводимые откровения, с помощью своих свидетелей.
- Тех из людей, которые по вере в него примут за
правду настоящую, по своим делам докажут это. И его мир, и его царство уже в этом мире, и в момент своего царства.
И вот Господь устроил на земле праздник, - тихий  и могучий пир добродетелей. На всем свете, не было войн, катастроф, сильных болезней, было процветание, свобода, не было угнетений.
Он послал туда свидетеля своего, который явился к одному юноше и стал его уговаривать, поклонится  Богу. Ибо это все его дар и его воля. А в награду он получит откровения о царстве небесном и узрит его в храме царя, и в будущем попадет туда как небожитель.
Юноша ответил, что пока он ничего более с женитьбой на богатой невесте не видел и то, что Бог дает свой век милостиво, как само царство небесное, то это сразу не видно, но его собственная жизнь пока в покое, несмотря на все это. Но он хотел бы пережить могучую славу, как в момент просвещения мира.
Но в этот момент отрешенно вышел ангел в монашеских одеждах и он нес из пещеры чашу с причастием; он подошел к юноше и показал на старце царские венец и сказал, что когда-то старец ушел из мира и стал подвергать себя скорбям и лишениям, за все смиряясь и благодаря Бога, и горько плакал о своих немощах перед Ним, но не унывал, а радовался, что Бог не забывает  его и надеется спасти его душу.
За что он и в последствии и занял на небесах место земного царя, оказавшись праведником Божьим.
И ангел сказал юноше, тебе еще не поздно стать таким же как он, духом ты будешь жить в будущем, а плотью немногим в настоящем, чтобы не перейти границу между добром и злом, пока не дойдешь до настоящего мира Божия во царствие небесном.
Но господь уже восхищает тебя в небесную обитель, ибо тебе предстоит учить об откровении своем других, пока они тоже уверуют в рай, здесь, на земле.
И ты будешь стоять перед ними на кресте в огне и держать чашу с причастием не сгорать. А видящие будут видеть тебя. И в последние времена спасаться в рай.

И вдруг возникает мрак и не чувствие…

Но вот наступает тишина, и с вершины сквозь тьму проливается свет, в котором доносится пронзительная глазурь неба.
В облаке, над бездной идет старец и берет на руки дитя.
Он говорит ему, - я хочу показать тебе весь мир и все царство. Вселенную, пустыню, пучину, хаос. Мир, покой и сам Рай.
Где ты будешь видеть свет через все это, к тебе будут лететь голубь с масличной ветвью в клюве.
И ты увидишь горе и беды, хождения мытарства, страсти и труды, пиры и войны. Гонения и прославления.
Будут по-прежнему ходить, и радоваться, мучиться и прославляться, венчаться и умирать. Совершать откровения и грешить, но - ты пройдешь незамеченным сквозь стражу, не узнанным на пиру, не принятым у трона, не прославленным у алтаря, не венчанным, и не званым.
Но ты будешь мудр и просветлен, счастлив и спокоен – ты будешь алкать, но не увядать, страдать, но не приставляться, умирать, но спасаться; - где будет мрак, там будет знамение, где боль, радость. И ради всего этого, ты примешь царство прославленное с выше и будет тебе это в жизни, а не по смерти. И это тебе чадо как избранному пути. Ибо ты будешь обличен  не во вретище, а в мантию, но она будут проста и не искусстна.
И все же те из людей, которые вняли просвещение своей жизни в том, чтобы снискать веру не приходящую, по самой благодати божьей в его царство, и мир его закона о жизни вечной; - все же этими трудами, войдя в святой град его истории игольным ушком и побеждая малой кровью, смирение своей души.
Те и есть пир его брака и торжества брачной царской трапезы, и они есть святое семейство, принявшее в миссии Его мир и уготовавших через Него мир тот, последовавший избранной пастве. 
Вот и возвышающийся на горе из пламени крест, и радуга и солнце от него.
И площадь собора, где встречающиеся путники с пальмовыми листьями в руках и белыми одеждами, и у одного на одеждах горит бант алой розы на груди.
Все они эти вестники царства, которое они встретили в пути к нему и собравшись вместе, радуются ему, ибо оно дошло до них, и они в нем воскресли, как свет воссиявший в бездне, словно опомнившись от какого-то забытья или хмельного сна.
С тем, чтобы заново и сначала узнать себя друг с другом вновь и впервые сойтись с этим с Богом, как со своим отцом.













Ручей пробил как луч, зеленый луг.
Цветов и трав тянулся круг.
Воды бросая мерные волны
Он из камня вышел как из темноты
Росою радужною над тиной став
Он молнией несся по долине
И озера овал поил глубины
И враз сорвавшись с кручи водопада
Он в море грозное попал
И соли вкус его узнал.
Спросить у ветра и дождя
Про жажду неба (солнца, круга) облака туман.
Но люди жизни ручеек в запруду тесную рядили
Таят в нем лица, моют руки и чашу полную твердят.
Поить цветы и с птицами играть и втравах
Луга пировать. Не все ли это – земле отдать?
Протек ручей в реке лептать….


























Чудо со статиром
Правда хорошего тона
Час Фавора и час кафедры

Оставшись днем одним под негой тихой, бродяга один из тех, кто звон колоколов под тихий шум листвы – дары берег.
В одном прыжке окинул берег свой и не усек под татию не дев не днев и ласков был к удачам. И в житии сеянием чашу не совлек, но на большом и чистом прикровенном блике везение терновое не брал и не сыграв шутом и не прикоснувшийся лукавства, но бликам поверив истине привев раскинув взор свой на судьбу  и изваяньем приблизив к Богу птичье трепетанье со правдою своей вовлек свое причудливое касанье рек похоже на сотню явей воссиявших на дней теченья во мраке первородный сиянье Бога. Свечей, постигнув, свет проник своею чистотою, и лучик света от него зажегши на своей малой правде как на ветви плод нового дня воссиял им напитавшись.
Вестник молот – Вечная весна.




Мудрость Рима.
Александрия Романская
София Парадиза Софийский Собор
Командор Капитолий, Благовестие Августина о золотых воротах
Конце времен и игольном ушке
Модерн, Готика, Рококо, Ренессанс, Барокко, Рационализм, Натурализм, Классицизм, Гуманизм, Автономия.
Демология, Гемософия, Фантасмогория, Демократия, Антагонизм.
Пародиз Фамфоры, София капитолия, Эммануил Грация. Анастасия Медиум.
Коронация Августина по светским причинам и ведение им чистилища Божия  - храм поднятый молитвой в небеса.
Вечная весна

Один мудрец предложил оказать смирение павствы Патриарху  и устроить собиранию на камнях ему кафедру.
Пастырь услышал слова мудреца сказал, что рядом с украшением своей кельи мог бы хранить в чаше и тот камень, который мог бы объять рукой и хранить в чаше и одинаково искупляться им от похожих и также мог бы приводить их в действие. Также как и не вредить им себе, а чувствуя нужду в себе по такому камню находить само время себе и другим как лучшее занятие и отдых.
На что Патриарх захотел хлеб, - мудрец предложил шелковую кисть. Но пастырь приложил камень к другим и склонился перед обеими. Омыл себя и предложил осытиться , но не было камня, заменяющего одежды.
Поэтому чаша была цела и нужна всем.



Горящая гора на рассвете,
что у поля в урожай

По пустынным дорогам мира ходил святой и увидев за юношей пытливые взгляды к земле и небесам.
Принялся успокаивать его.
Ты тоже успеешь вырасти как плоды твоих рук ибо мы ходим разделять радость от чистоты дорог среди которых радуемся друг другу.
Но я действительно мал, чтобы ловить сою тень на небесах. И кто скажет, что будет стоить мой дом в будущем. А небеса все ли делают в одном доме или они все где-то гуляют?
- Нет, дорогой друг, покой стоит дороже. Ибо ходящий видит свет, а блаженный уже затенен.
- Носи с собой плат и тебе будет радость.




Я ищу дорогу в рай на земле

Дорога в рай начинается с разбитого сердца – неразделенная любовь.
Проходит она по костям – принципы.
Вымощена черепами – рабство.
Приходит она к пропасти из мыслей и мысли.
Наполненною болью  из  крови, пота и слез,  - через которую перекинута абсолютное острее совести.
По которому надлежит совершить три шага, - принять, -  состояться, - и отвергнуть. Хранить, развиваться, и создавать.
Спасение человечества даже когда для этого нужно разрушить мир.
И восстали из мрака вод в пламени света


Между двух корней дерева и цветка я выбираю злак
Каждая дорога напоминает мне берег моря
У обеих листьев на дереве есть покровитель о двух концах.

Твои волосы как прутья
Глаза как раны
Твое тело как мешок пшеницы
Груди как ячменные зернышки
У тебя походка как у коровы
Нос как у слона у тебя на зубах запекся кусочек соли
О луноликая, это я твой раджа, пришел к тебе за золотым яйцом
Потому что ты моя курица.


Девушка черноволосая смуглая стройная с гибкими упругими линиями тела с младенческими чертами лица,  источающими запах материнского молока – напоминает мне цветок лотоса.

Из двух капель в море большая та,
которая меньше первой.
Я шел к тебе в мечтах
На крыльях любви в полете мысли
Кто-то любит бриллианты,
Я предпочитаю жемчуг, потому что это голубь в сравнении с лебедем.



Что суть вещей наложных – то дым кромешный
Что слова суть – то сердца муза
Что глас с главы седобородой
То колокола ясный звон
На плате малом семя знатное вязь от света вечного
Прохладный вздох – к самой же сути зрак
Глядящий в скромности лица .



Я взойду рассветом над нивами, – пролечу свежим ветром над стаей диких пчел, Рассвету мятою у подножия хладных гор и с вершины окину музой свой полет исторгну радостный возглас – я влюблен!




Когда будет съедена трава и среди камней не останется имен, то башня не сможет собрать у себя тех, кто мог бы остаться у нее.



Я цвету в твоей любви как роза в ожидании рассвета  алым бутоном жадно питая росу.
-  И видит свет звезды, но не освещает дорогу и не согревает путь 

Между деревом и цветком я выбираю злак
Каждая дорога напоминает мне берег моря
На двое  листьев ложиться тень
И оба крыла встают от них из тени
Ум и мудрость еще не дают право на родство с истиной,
Но только добродетель может принять неизбежное,  как должное.
Мудрость мудрецов достойна молитвы так же как человек Бога.
Предмет иска в человеке злачного зерна приводит его к тому, что он одевается в ризы, которые производит правдой, старающейся образумить иго свое во бремя - во время свое. 

Дом на камне маяк
Дом на песке корабль
Мир такого дома
Мост над пропастью
Жизнь такого дома,
Есть древо, на краю бездны.
Творенье такого быта
Это одинокий путник идущий к древу своему
И он обрящит плод единый от древа того
Ибо вселенная в нем
Та же что и он весь в лике своем.
И он изымает перст свой
Дабы обрести  коня своего
И мир вселенной своей
Обратив от нее мир свой он проходит мост свой
Как кладезь из чаши
В кое вся тать его в ней же
И голубь во крыльях сокрытый.

Путь приходящей славы
- Путь пустой руки
Прикладная деятельность
Млечный путь.
Путь происшествий
И путь очищения
- Путь совершенства
Добродетель
Деяние содеянное благородно – есть
дерзость перед Богом
как страсть ко спасению души повсеместно.
Спасение души по труду есть благородное деяние
От страстей и сует
Спасение по естеству
По простате сердца.
От дерзости в отношении чувств к ним.

Послушание
Добропристойное отношение к своему существованию
И есть труд участие терпением в самом себе,
Забота об окружающем.

Если вы хотите, - чтобы птица в клетке запела,
надо, - чтобы роза не вяла на ложе.

Белый соловей в золотой клетке,
Свежая роза на пустой деревянной скамейке
                                 __________________
Белый соловей со свежей розой в клюве, -
На спелом яблоке в золотой клетке на пустом стуле
По среди темной комнаты
- Я хочу чтобы ты очистился в моей любви.

Одному мудрецу явился искуситель. И на стол поставил ему клетку с канарейкой, на ложе положил свежую розу, а у дверей положил спелое яблоко.
Клетка с канарейкой означала личное богатство, роза на ложе – личное совершенство. Яблоко у дверей – личное счастье.
Мудрец соловья выпустил в саду, розу отдал детям, а яблоко разделил спутником.
Богатство, красота и опыт, мудрость мудрецов достойна молитвы также как и человек Бога.

Пойдем, я уведу тебя отсюда, где мрачный холод пещер сменяется голодом  и усталостью вечера – где чувства сухи, а любовь превратна.
Я поведу тебя туда, где дом, в который можно отовсюду войти и отовсюду выйти – из него можно вынести то, что с собой приносишь, он удивительный как рассвет, в нем свежесть весны и аромат утра.
Мы будем видеть друг друга впервые и знать вечность.
                        ________________________

Звезды едины во свете, но видны во тьме, из которых каждая есть солнце.

Построивший корабль отплывает на рассвете
По солнцу выходит он в путь.
Уходит оно, луна открывает дорогу,
Уходит луна по звездам находит свой путь.
Мгла настигает.
В отблеске молний остров скал крутизной
Вспять повергает идущих волной.
Отвесные скалы раскол посреди
Путник волной успевает уйти
Гряду скал кораблем обойдя остров открылся лагуной маня
Зубы дракона рифы в пути так не иначе их не уйти.
Все у руля, но никто никому компас и карту ищат как скобу.
Капитана к столбу
Якорь долой он им отвечал
На то не один ему промолчал
----------------------------------------------------------

Укажите мне путь направления солнца
И я  поплыву на большом корабле.
Чего ищет он? –
Светильник разума.
Я борюсь не со своими недостатками, 
Но со своими качествами.
Я хочу ходить по бездне, как по воде.

Земля обетованная, как прекрасен образ твой.
Твои пшеницы золотые, как ризы белые чисты, как свет небес видны они.
Времен прекрасная река стеною дышит с высока – неся потоки быстрые воды, - историй лики, впереди.
И воздух твой, - сосны великой прекрасное стояние в снегах на хвое одеянье, и ветви все лучистые твои, и звезд камений. как небо стройный свод высоких нимбов ликов кружит хоровод.
Окон пречудных соборных ликов одеянье ты носишь, как гора из камня вера создана, и злаков спелых горница полна.
В тебе из гласа полных чаш труба высокая звучит и муза мудрая витающе летит. За хороводом ясных звезд венок из роз прекрасных спеет рост.
И око бодрое терпит, на диво дивное глядит в лучах прекрасных весен дух, сиянье солнца и луны десницей мудрого Владыки радостно полны.
Земля обетованная, как прекрасен образ твой, - когда перед престолом я открываю правду о тебе, я вижу все во свете, а не во тьме.

Я был слепым, но чутким мудрецом, перстом умы несчастных отверзая.
На ощупь знанья постигая,
Сердец призванье соискав,
Я чашу молока в устах создал и тем  ногою плоть в удел поставил.
В пустыне исповедь возвел
Песка бесчисленных частиц возвысил меру над горстью пыли, из недр сосуда взимая черепок в надежде, что он и  с солнцем и луной и звездами сразиться и буйный нрав вь руке преобразится , от тернии я отличаю злак.
Вдыхая мякоть облаков, внимая мудрости юнцов я слышу голос уставшей птицы.
Сквозь шум прибрежных волн, в пучину их с истомой отгоняя я лишь жемчужину прозрел.
И ангел мира бурею томим в бродящем пилигриме воплотится и пес не терний, а уж хлеб в собачьей пасти примет применая гордый нрав. И смех, и плач младенца разразится.
Несказанной тропой ходит красота и первородный облик дразнит простота.
Но к правде о ее простейшей чистоте рассудок дразнит праздник в глубине.
Возбднув  от призрака и отдавшись простате.
- Вот то, что птицу поднимает не тать реке.
В сознательной чуши и в благе из себя над истиной встает тень и гонит от себя. Она к подлинной тиши.
- Тот свет,что не поднимешь на себя, придумывать нужды естеству.
В его споре лишь одну игру подобие добра хитит в подъеме на да да.
И чудо перед правдой свет поднят, и легкое то и дело светит в облаках. Но облако добра всего лишь та нужда, что свет на долго хитит впредь себя.
Нужда во свете правда от добра.
*  *  *  *  *
В ночной прохладе тень дрожала, река неспешно протекала.
Над ней голубка белая, цветком в полоске света узкой пролетала.
Цветок склоняясь над травой росы излил источник луговой.
Тумана мрак из забытья две пары глаз забвенья рвали.
Что ночью в предрассветной дымке все дрожали.
Из грез ночных из темных снов улыбки лучик в тишине два поцелуя испустил и тем для тени крылья свил.
Ловя в крылах удачу смело поднялась муза неумело.
Звезд ризы поднимая возникло тело мысль толкая.
Источник правды сознавая о чистоте в единстве помышляя средь вершины гор внимая солнцу исследуя времен непринужденный разговор.
За чудом следуя наперекор о лике времени судил за легион, что правда ослепляет, она проста, она сурова, но остра.
Летя над дымкою своей у древа в ветви свил гнездо певучий соловей.
И у реки цветок проплыл, он о любви в фантазиях красок о чуде просветления ароматом говорил. Чудна дорога у любви, она, что птица у реки, что цвет  в горах и солнца свет, она, что у ночи тишина, и на тропе прохлада, и светильник у окна. 
Срывая розу в тишине
Росу роняя на песке
Цветок ложа шипами на чаше дне,
Шаги направя в старенький вертеп
Ловец чернеющий окован серебром
Раскрыта книга белая листом
И лира с золотой струной
Стояла радугами над сенью той.
И ангел с крыльями и яркою звездой
Играя светом говорил, что нет уже тех древних сил,
Что новый мир и молодой герой
Обвязан лентой голубой.
Несет по миру светлый лик,
Его платок слезу утрет и радость
Счастья живой источник приведет.
Срывая плод с пальмовой ветви
Свечу оставя у двери
Я в новый день войду смеясь
Со мною голубь и золотая вязь.

* * * * * *

В час когда сосуд гремит в бурю,
А жемчужина млечно мерцает на песке.
Змей пламенея млечно восходит пустынной звездой
В зной полуденной долготою дня. Над одиноким цветком.
Ибо в шуме пустынного ветра я слышу голос уставшей птицы.
               
                                  -----------------------------

Тот, кто хочет войти на вечерю торжества Господня, обретает белые ризы путем воздаяния голубю чаши от платка перед вратами чистилища.
И менуя его входит в сокровищницу господина. И приходит на пир его и радость господина его совершенно есть.



Желая власть над собой получить,
я птицу сквозь ветер хотел  летать научить.
На ложе солнце сквозь облако увидеть
И сад из-за завесы очага однажды за дверями дома найти,
И в нем источник благодатный разыскать.
Но вот цветок в горшок я стал
к своим не строгим мыслям насаждать.
И вместо ангела на блюде  птице яблоко во клеть давать.
Мой малый пир к застолью не богатый
Я юность справить захотел,
И вот на брак к душе маститой едва ли я успел.
На нем вина и хлеба, розы и платок.
Свеча с маслиной и молока глоток,
А так же кисть шелка и полотна моток.
И на сиденье, где я на звезды вечные смотрел,
Там млечный путь венок из ленты голубой связал удел.
За все на камни посох положил, и бережно сумой то накрыл.
Собрав от голубя за золотую нить
Венец сердечный из роз успел я вить.

---------------------------------

Моя вера – это ларец из черного дерева, кованный серебром, и книга в золотом переплете инкрустированная драгоценными камнями, с белыми листами, на красном бархате. 

И лира золотая с серебряными струнами, а так же золотая чаша  с красно-бархатным платком и ладаном с хрустальным подсвечником и белым пергаментом с сургучом.
Что такое осень?

Осень – это пронзительная свежесть от небес.
Тихое, но мирное дыхание времен – спокойное движение небес до влажного парения воды и мягкое и плавное шуршание листвы, и терпкое и нежное распространение коры, утление листвы и перегноя вязь в траве седой и чистое течение ручья.
Хлеба крепость и тепло очага, лозы прекрасное цветение, плодов вина серебряного одаренье.
Свет лучины из окна, и беглое движение месяца в глубоких реющих ветрах и плащиница небесов, как лиры чуткой сотрясенье, просторное тихое вение ветра в пробуждение.
Все как бы по ветру средь воды ходить в полумраке на звездах свитых.



По зеленой траве по залитой солнцем траве,
Ехала пони,  пряженая тележкой с бочкой меда, -
На которой росли листья пальмы,
На которых сидели голуби и громко пели песни.
А на пони сидела обезьяна и громко смеялась,
Сильно размахивая полотенцем.

________________________________


На обеих листьях ветвей есть роса,
И на них веет прохлада,
А цветок, который сеет плод – один среди них обеих.
И плод уходит, как крик взлетевшей птицы,
Но крепость в обеих, как в одном потоке ветра и дождя.






В цветении и прохладе и пении луга шел отрок средь ветвей солнце чуть разбирая.
Во всех ароматах ловил лишь прохладу и в ропот  с певучей дымкой не входя. Он брел и лишь чудо его наблюдая как он времени не видя весь сад как пламя обуяв витал в нем и не будил, но грелся сном своим лишь  всполох птицы мог трепет испугать.
Что он вчистую как бы за раз померкнув лик отмеря в грезах в своих чертогах полон мига, отмерил и не спеша по дому из обыкновенья шел не дыша, нов разуме пылая своей красой издалека далекий мира круг косноязычный в игре детской как улыбкою счастье любви движением уст краешки лиры совлек и над ним голубь его парил как луч солнца над розовым кустом.
- Тать все лик, тело свет.
Быть бы юноше царем, но тяжек отчий крест, но в посохе дороже и он истец.


Труд сам прост, правда в том, что это культ добра в обычной праведности.


Чистый безпримесный лик естества осветили и превознесли как единственный непорочный.
И правда стала склоняться над ним как над своим подобием.


Вселенной всей для мира много, но ее порой не хватит.
Смиренной мудростью держим мудрец летает по земле,
ходя источник правды, пуская сквозь себя. Он по земле не ходит, а растит те нивы, что  на воздухе твердит, он время в своем дрожайшем очаге сквозь дали в центре мира блаженный покой он душой творит.
Нет ни друга, ни подруги, но птица над облаком парит, это значит, что духом мир он твердит.
И ту тишину никто не порвет, ибо по полю за пламенем он просто идет.


Из мрака вод и пламя света
В одеждах время соблюдав
Мир моря света как бы на лире пир играя шло.
То шел младенец и ему , то маслины, то финик и яблоко –
То белая голубка над посохом, и платье и вино.
То горный верх в собрании отцовском .
Но он единый плат и розу, а сам из белого хитона
И ленту голубую подвязав
Поил овцу и голубям подыгрывал шутливо.
Но миру свадьба суждена,
А он как столб времен на камне встав
Уже возвысил чашу мира и над согласием семейного великого пира венец готовый поднимал.


* * * * * * *


В былую статность мысль пугая младенец большим и крепким сделаться хотел. Он солнце и луну и звезды ловил в букетах свежих роз.
И подставляя чашу деловито, своё искал сквозь прозрачную вуаль.
Но, благо мать, видя его в этом свечу зажгла и в сосуде чистом ее с платком и цветком вдыхая ему частицу плода преподав, ветвь дав ему на тихий образ показав, от ложа и стола померяв взор на очаге остановила весь умысел, а на двери устало молвила свой уговор.
Но коль летать собрался он и одежд на много хватит тон.

Дарить огонь он мог – в словах;
         
- Но слово в жизни забывать и на крылах все та же тать.
Тихо сходит облако с небес и холодная дымка волной проходит по вечереющим небесам.
Пылкий и одинокий взгляд ловит звезду в воздушной тишине.
Ангел незвучно и тихо садится у плеча, заводит непринужденный разговор.
Тает мысль при звуках свирели у дверей.
И чуть виден у окошка свет солнца из пролетающей стаи птиц.
И плачет соловей у могилы, проливающей сотни слез по цветущему саду цвет.
Но ломится плод с ветви и рвется о стальные путы душа.
Она любовь жадно ловит первый вздох и летит посланием негаснущий взор по вселенной, желая прильнуть со стоном к образу о Боге в единстве и теплоте рук и лет ожидания.
Тело слабое, ростки движения легкие души, трепетно и с болью  собираю вазу с росой, стекающей с ликов соцветий светящих добротой в хмуром и пространном утре убегающей дали.
Улыбки, взгляды, пробирающиеся сквозь морщины суеты.
Я все же достигаю сердце в тебе своего.
И ограда мыслей приходит чередой, но я о ангел, видел образ твой. И на пути моем твое стремление сводится ко мне, чтоб чашу сделать полной жажды, испить ее до упора в тишине, мечтая о том, чтобы жизнь у трона вырвать свободы из огня и у тропы пройти на поводу, ведя и твоего коня.
Но руки собираю цветы под корни рвя и я то делом, то повадкой обижая обличье не тронутое временем твое. Но и с землей на лоно, где лежишь ты, ложится и иной венец. Кольца коснется круглый образец.
Пытаясь вырасти с тобой я лик под иго положил и правду о себе закрыл небрежною рукой, овчину на себе подвинул, но ангел божий все за мной смотрел и на кресте провел рукой и мое имя в нем оказалось.
Что значит встретиться с тобой чтобы на нем венец из ключа возник и я тебя боготворю и на него как на себя надеюсь, ведь посохом из ребра дракона судьбу уж повернуть куда во свет, чтоб имя ветром пронеслось и на то дело, что мой крест на ангельские сердца плодовитый я б знал, но боль о юности в груди и о лобзанье бьется чувство во мгновенье.
О, как прекрасен образ твой, раскрыть мне очи и видеть не искуссnность естества и речи о родстве произносить бы, но правда о себе прежде всего как солнце раскаленное приносит раскаянье и миг его прекрасен и благодатен.
Сиянье я ловлю твое, о, ангел, и мыслей быструю реку хочу к тебе повернуть, чтобы гладко звучные слова по струнам звонким  испустить.
Но правда, о Мадонна, ее пресильный свет заливает небеса и стройною игрой по небосводу непринужденно веселясь играет.
Как звезды снять с небес и увидеть твой в силах бесплотный весь образ, улыбку с твоего лица сорвать цветок.
Венца букет приобрести за юношеский обед исполнить покаянье.
Ловец души моей не спит, а я в пустыню без вод пошел за ликом твоим собираю наблюденья, а ты ополчишься на меня, доводишь все до исступленья.
Но вот рукой приблизив свет, я тоже стал на автора похож и ты в подарок ветвь впускаешь ко мне, торжествующий поэт на лоне блик произъясняет.
Природы свет, ее движенья неистребимый аппетит.
Проходит лик и все похоже не более наважденья, но все же естество, что в нем таить раз лику не чуждо преображенье.
Беря в союзники волю и души брожение, фантазий великих смут стихии претворенье круг, знаменье и с тем что величественно паря в песнопении.
Вооружаясь светом вновь образ стоящего в толпе счастливца, что пренебрег землей совей и к небесам отнес благодаренье и выпил чашу боли со всех ног, огонь подняв деленье мира.
То облако воды стояло, окутавши туман времен. Но быстро в свете ослепленной, он из него огонь извлек, и тем трудом себе навлек, ходить всегда преображенным.
И о, Мадонна, ты хранишь в естестве о земле, не скажешь, более однозначно.

В глубокой, бескрайней,  песчаной пустыне, среди глубоких и прозрачных небес и седых облаков и грез миражей.
Стояло как в саду смоковница, одинокая скала, на ней из белого мрамора и ослепительного хрусталя, стояла беседка как исповедальня или часовня, в поле, неподалеку от пути пилигримов и ангелов, ходящих истинной средь вселенной.
В беседке той жил мудрец, сокровищем которого был ларец из черного дерева, окованный серебром, с ангелом и звездой на крышке ларца, и с книгой из белый листов, в золотом переплете  инкрустированной драгоценными камнями, на красном бархате.
Мудрец, однажды созерцая небеса из своей беседки и наблюдая за звездами, - вдруг увидел вдалеке радугу и простирающуюся от нее реку, по которой плыл челн.
И вот старец пустился в путь к своему видению.
В тот момент, когда он казалось бы достиг места своего видения.
Мудрец увидел сад в долине и стоящий шатер – вертеп пастуший, в котором остановилось святое семейство. Их сокровищем были пальмовые ветви и чаша, и лира, и трубы. Они раздавали пальмовые ветви всем тем, кто внимал их игре, и радовался их вести.
Старец увидел невдалеке юношу, который праздно ходил вокруг и простирал искушенные взгляды.
Старец показал ему за рекой, в тумане гору, с которой пламенея от восходившего солнца, возвышался крест. Его окружала радуга и с него слетали птицами звезды. Летая между людьми и садясь на их одежды, убеляли их и цели в лицах людей розами.
Люди ходили по миру внимая тепло этого солнца и как хлебы в поле собирали пальмовые ветви и венки из роз на своих одеждах носили.
И вот они собирались вместе на соборной площади, возле трона кесаря и, возжигая перед жертвенником свои ветви, справляли брак своего торжества, где они были братья и сестры от одного города и царя в Боге.
На том торжестве были: и вино, и хлеба, и светильники, и маслины, и чаша молока с каплей меда, и шелк и лен, и голубая лента скрашивала тех, кто был с посохом, сумой.
А юноша тот приходил в храм с платком, который повязал ему старец.
Кесарь устраивал театр на пустынном месте возле площади и разыгрывал там этот брак, где собирались звезды их мира и принимали пир в воротах города, и на их пире горел костер, где возливалось масло и вино и пламени переносились пальмовые ветви, которые как добрые дела, указывали путь в само царство. -А простые прихожане осыпались милостями и благами.
И вот старец, за всем этим пиром и градом, вышел в открытое поле, где засеянные пшеницы, укрывала растущая у реки сосна. В облаке, в небесах сияло солнце и стояла над рекой радуга, по небу летали птицы и гулял ветер. А по реке плыл челн и из него созерцал мир сам Господь.
Старец склонился в поклоне перед ним и Господь кинул на его одежду розу, которая присела ему на плече белым голубем и он воздал Богу Славу.
И в этом  было все его счастье.

Жизнь чисто по практике не составляет труда, но она все же трудна.

Это так, ибо когда она проста, то все утихомиривается само сразу. И становится образным и с первого раза доступным.
Но что есть радость, а что есть нужда – это разделение состоит в начале начал – что и приходится в том, что делать, что учить, - и какие блага – качества, а какие – недостатки.
И что есть добродетель, а что невежество.
Шедевр от вещи – и сокровище от предмета – есть известная брань, и учение ото света и тьмы.
Но здесь есть то, что делает покой и то, что его отнимает.
Самодостаточность распрямляет естество и в его достатке бытует всеми доступными мерами, разыгрывая свой ход вещей.
А самоусовершенствование приклоняется, стараясь в абсолюте оказаться простым и для частности быть непосредственностью.



Взгляд в будущее

Последнее чудо в мире произойдет от того, что люди не могут испытать общую любовь друг к другу.
Так как это дается через общий идеал, который воплощает   все правильное  и лучшее в жизни общего понимания и представления одной отдельно взятой культуры идеальной личности, и в основном это Бог.
Давая понять идею сверх человека, дается понятие – благо к человеку. И непорочности содеянного деяния по своим качествам.
Праведник, который по своим чувствам, согласно вере в свои идеалы, может на равных общаться и жить в своих условиях и отвечать нормам морали, заслуживая этим восхищение и доброту.
Мир узнает чудо края света, где при вратах престола он преображается в существо, таящееся в его собственной душе, в дух своей правды.
Святое семейство придет в мир, изображая царство божье на земле, пророчествуя о ней на пальмовых ветвях.
Небожители – это откровение о людях и мире в совершенстве эпохи.                     *   *   *   *   *
Надо понимать. Что небеса существуют согласно своим измерениям, но бедная на благородство из праведности, земная культура признает существо добра не при жизни, а по представлению, не сразу понимает, - что это от того, что небеса, это прежде культура, а затем богатство, а не буйность суеты и перемена обстоятельств игры с самим временем.
Но что же все-таки божественная комедия – огонь небесный.
Можно сказать, что это и есть труд того, как жизнь проникает в самые потаенные уголки мира и рождением дня и ходом времени показывает мастерство игры, жанра – здесь призывая к игре случая.
Плаванье созерцанием времени в прозрении грез музы и  соприкосновение предметов сути вещей происхождение личности и порядок вещей, вечная игра и постоянство наслаждением блага.
Кого-то в жизни коронуют для того, чтобы наделить титулом и властью.
Искусственно, на настроенных началах, закрепить искусственную личность и захватить власть над открывшимся хозяйством или миром.
Но удача  коронует не многих.
И по законам властителей приходит ответ на саму жизнь во благо здравого смысла преклоняются перед обилием свободы ее изъявления.
Во всех сторонах безмятежный покой блаженство и воля, то что ценят, как дар знания вещи.
То к некоторым жизнь открывается в ключе как царство добра венцом есть взаимная любовь.
Царь возлюбив мир поставил на вершине горы маяк, а в городе на площади поставил театр – и там на представлении дарил милостыню и это послужило идеей сделать его дворец храмом любви, а театр городом мастеров.
Но все же творенье было брачной вечерей. А жизнь – венчанием на царство – которое есть мифология – игра и действо во спасение и благо, некий карнавал.


Вечный город есть царство, где все происходит как нельзя более похожим на храм. И временем такой жизни – это есть время пришествия, что ни говори, а культуры под таким знаком под которым она приходит, под которыми ее считают как образ того или иного царства.
Но то, что город оказывается площадью перед дворцом или храмом, это говорит о том, что такой город, след из-за завесы знамений – это собор и его можно назвать долиной Рая.
Как пир и застолье стоят престолы на нем и все перебирают пальмовые ветви, так как они означают свободу и дары.
Место и время сложившегося процесса и само его происшествие в обустроенном плане и есть сюжет и сцена деяния.
Источник событий, то есть мест непреложного действия, - где живет романтика – и есть театр дела.
Но вечный город, это очищенное совершенное деяние, где нет ничего лишнего и из оставшегося присутствует чистое и беспримесное естество, подходящее к своему времени.


Юность пророка


В час когда ходило солнце по горизонту, юноше пытливо и с истомой неги, бросавшему взоры посреди небосвода, предстал старец, сединой убеленный и посох держащий в руках.
Спросил его тихо – не стал бы он так добр, подарить ему на узел завязанный платок, - оказать знак признательности старцу и проявить к нему вежливость. – И старец мог бы показать ему ту сторону света, где юноша еще не бывал ни разу.
- Не нравится ли тебе то, что ты видишь?
- И не хотел бы ты искупить для меня хоть пядь земли,
на которой ты стоишь, -и в будущем я искуплю для тебя место в храме, на которое у тебя надеюсь хватит  терпения понадеяться ибо там на славу венчают правителей и царей.
- Ты всегда берешь то, что тебе нравится? – спросил
юноша.
- Или тебе нипочем труды, так как из берегов моря и
семени дерева, и цветка, так же и среди листвы ты находишь плод, можешь отличить ветвь от птицы, то и дом твой состоит из предтечи и дорог, на которой ты сам можешь найти свой путь сегодня, а завтра построить столп.
- Ты зря с меня смеешься, я не так уж глуп.
С горы за рекой, которую ты называешь небесами, есть
царствие, как гора переходящее море и на ней в огне веры стоит крест любви с которой добро сходит звездами и садится цветами на белые одежды добродетели у людей и они достойны небожителей ибо в красоте солнца они видят вершины гор, среди которых веют пути жизни ветры свободы.
А царь, узнав эти тайны, стал устраивать театры на площадях и давать милостыню в храмах прихожанам.
 

И видел я воды, сходившие с небес, и радугу стоявшую от земли до солнца, и облака, ходившие по воздуху, и на облаке стояла молодая пара.
В белах одеждах с пальмовыми ветвями они развивали полотнища и трубили в трубы. У юноши была труба, а у девушки лира, они держали ключи золотой и серебряный.
С ним было дитя в белых одеждах с розой алой, белым платком и голубой лентой.
Дитя приходило к воротам храма, било в колокол, у жертвенника зажигало лампаду и клало пальмовую ветвь.
Все, и юноша и дитя, собирались в поле и открывали ларец из черного дерева, кованный серебром с ангелами и звездой, с золотой книгой в переплете, и с золотой чашей внутри  на красном бархате.
Юноша трубил в трубу, дева играла на лире, дитя било в чашу и зажигало огонь.
Расходились тучи, расступались звезды, всходило солнце и с вершины с великой высоты в пронзительной тишине доносились ангельские звуки свирели и сквозь пламя зажженной свечи пастыря прилетал ангельский ветер.



Притча о том, что реальность то исчезает, то появляется – является комедией положения

Истинный духовный труд состоит в том, что кто-то может руководить ответственностью за творимые дела.
Практикой, устраняя запреты и стоят на гуманных натуральных основах добродетель и  благ  и возможностей.
Пока возможности и способности из восприятия не перейдут трепетом и стремлением в таланты и особенности черт натуры и основ характера.
Брак, на котором присутствуют маслины и светильники – есть солома и дерево и кирпич, а огонь при всем – чаша молока с каплей меда.
Не следует забывать за лен и шелк и бархат, где мораль чаши чечевичной похлебки, это чистый не замутненный сосуд воды просторных воротах ослепленных солнцем, там открывается с холма солнечные дали, травяных полей, где стоит горчичное дерево и при нем есть юноша, в руках у которого необожженная глина.
Он растирает ее руками, она приносит ему миро – фимиам – елей. Он собирает его в сосуд, зажигая в нем огонь, в этих солнечных вратах  он зажигает их – эти дары. Омываясь из чаши и развивая полотнище перед воротами, пытаясь призвать в свои ворота ветер трав из своего поля и окружить их садом из многих древ, а у основания положить камень и на нем омываясь в воротах и водах сада.
Вершина той горы, чтобы преобразиться, омываясь в  полотнищах врат солнца и сада. Возжигая солому и созидая землю, как почву елия мира солнца.

Перед стеной собора высоты, склоняясь в великой позе змея в грозди и лозы и свете светильника короны в высоте своим крещенным ликом спал старик и голос его томной вздыхающей груди скорбел не по колоколу и птицам на площади, что мирно пили воду из сосуда на пальмах   гнезда свив, а по страде пустынников, которых ход путников по истине везде шел; то конь и колесница, то муж велик, и с ним десница птица.
Но вот стопою юной пройдя сквозь тать от солнца как веткой плащаницы окно тихонько отворя, младая пара сквозь стену тесную пройдя в обитель маков показалась и снежной гущи елея набралась.
Играла кровь от чувственных порывов и свет светильников до звезд казалось доводил и гений тихий их водил.
Вечерю тайны одарив престол свой лабиринт в порывах лиры раскрывал  и голос юноши звучали дева ветер окрыляя  ларец со знаменем благославляла.
Всех птиц на площади подняв прекрасной статью огонь из чаши приподняв с трибуны площади сойдя послал из града муж – тати грезящих поля.



Притча о небесном огне,
сходящего с неба и питающим камни

Времена золотого века средневековья и чудес просвещения небесного огня и веры, когда за проявленное благородство можно было стяжать сокровища или титулы и положения во дворце короля и положить конец низменному труду рабского происхождения.
Когда заповеди добродетели светили звездами востока из центра мира.
Во святом семействе вера не умерла все равно  в сердцах людей и на вершинах мира на горах людского счастья положили пальмовые ветви и разожгли костры перед крестами искупающих чаш, там где было пройдено игольное ушко при дверях обители пира лежали белые одежды и пальмовые ветви.
А при дверях дворцов ходит свет юноши и старцев, взимающих милостыню на площадях  дабы свет храма среди них не погас во дворце и пламя неопалимого креста как и пламя неопалимой купины осияло   Моисея. Так и звезды заповедей Господних сходя с креста показали свет мира среди облаков татей или лицо времени просияло вечному городу при золотых вратах его. Идущие за правдой истиной радости, не предали ее за прелестями, но обрели покой и лишили страстей, обличенная как через пищу пира по своему рождению во свет в ризы правда как в знамение времени и сошли со своих крестов  перед вечным городом как солнце в горах дает свет лучам в небе. 












Притча о том, что рождение
из воды по стихии огня

В рождении света нет нужды припоминая день во счастье данный .
Но вот причина видит свет, что из печи его созданья, то на площади во всю исходит величанье.
А если его можно создавать, то не лучше им короновать.
И вот к юнцу был старец приближен, что он в огне стихией властной был рожден.
На что юнцу венчанье было, как им пустыня усыплена не дивно.
Я спал, но не пустыня спала, ее заснуть ни дня, а ночи мало.
И вот ходить на брак не надо ибо я в нем живу, на свете мало, - труды нужны ибо рожденье у нас является спасенье.
Я ношу чудную таил, но нет мне спроса, я любил.
- И дать покой, пожертвовать существованьем,
путьсвой пройти представя  волнованьем; На самый важный
в жизни срок с созданья правды светом спечь росток.
Вкусив его хлеба предрасположенья войти во век
омоложенья.
Игра захватывая дает ток, но правды лик оттачивал      
  росток.
Венчанье древа, его плод, а жилище родничок.
Великий город, как свой исток старанья родило.
Собой цветущая гора на дол источник поразила.
Пройдя по всюду душу отмолив, и старец юношу преобразил.
Преображенный юноша во старце царь на брак пирующего восстать готов.





Притча о труде и путях совершенства,
о рыбаках и волнах

О сколько бы у вас было усердия сохранить воду в чаше чистой и не утратить пламя светильников своих, незамутненных мирской печали.
Трудясь над собой в бездне мира, в которой перемешаны земля праведников и бездны, искусство водворить ее во свете, то знали бы вы, что ваши мирские волны хотелось бы сравнить с волнами морскими и вы знаете, что есть берега, а есть заливы.
Корабль ваш должен испытать в водах моря и вы должны получить разницу в водах залива, но если ваш корабль попадает в бездну морской бури, я хочу, чтобы вы понимали почему так строит Бог век ваш. – А потому чтобы там, где есть рыбаки, были и ловцы человеков,  и если ваша вера может опереться на поставленный перед собой камень, то вы,  взвалив эту ношу на себя, можете пройти путем мудрости. Сквозь пропасть незнания в унынье своем разберетесь, в пустоте тишины камня своего и истребите в себе нужду праздности. Нашедший в себе свою волну, свой источник, свое течение, свой ход, сможете удержаться на поверхности, и опыт все возместит. – Это и есть цена истории, спасение ее в вас и вы в ней, ибо корабль разобьется об остров, но вы, имущие лодку дойдете до берега, а иные спасутся вплавь, и в руке сильного не пострадает ни один.


Притча о временах, что нравам
как лоза опутывает меры

Во всяком деле бодрствуйте и веселитесь непрестанно – ибо одно у нас жилище, это сад Божий, и текущая вода в нем, это нити единой плащиницы в рат храма господня. Ибо храм у него всегда открыт, и двери у него осенены скрижалью во избранье всякого рода из изобилия, во благо процветания души и лика в судеб, о которых хотели бы знать и желают их многие небожители по своему роду.
И вот река мира, которая лоза божия, окормляемая листьями пальм и смаковниц.
Но вот труд сосчитать благо от такого богатства – лучезарное блаженство творца, за что многие и входят туда нагие.
Три служителя стояли при входе, это юноша с солью куском и чашей; и юноша с маслинами и светильником; и юноша с шелковой кистью и льняным покрывалом.
Кто же из них обитатель храма? Славный небожитель тот, кто имеет трубу серебряную или лиру золотую и орало нерукотворное, дает ему дым от кадящего фимиама.
То юноша в белых одеждах и посохом или тростью, ибо одно угодье и одно поприще у него, ходить м тростью по площади и возвещать всем глас божий, который во долготерпенье дня.


Всякое деяние божье – есть чудо.

Вот и показать весь мир вокруг себя мог бы только наставник, или святой, который добился небес кротким нравом и смиренной душой.
Увидеть же конечный плод своих трудов может ни каждый.
И вот на примере чудо как в притчи он показывает мир, как идеал цветущего сада – виноградник божий. – Царствующая покоренная вершина горы – есть мир, башня стоявшей сложенной пирамиды – как освоенная земля, столб поднимающийся из дыма пламени, достающего до неба, как древо жизни посредине – это служение даров человека Богу. Бодрая явь дел и стремлений, рождаться за него. И воды над которым веет хоровод звезд от пламенеющего на вершине горы  как кристалла креста -  в образ разумной жизни индивидуума – образ народа живущего пламени над водами мира – и есть город, площадь вод и облаком покрывающим те места. А искупленная земля, звезда от пламени того на людях из имени в жизнь.


Святой ничего такого не сделал, он только в духе бытия непреложно провел юношу на самом деле по миру, по его жизни и оставил его перед картиной, оставшегося в жизни той.
И отрок увидел мир уже не от женщины, но от сердца, которое цвело на людских одеждах, как цветы собирающихся, как венец над общим родом людей. Как лик времен, как общее пространство.
Ибо все в мире, как в саду собранный капитал, где рождаются как построенные дома и ковчеги, раскрытые времена и люди.
День, а ночь скрытый день восьмой день, приходит как слияние, и человек трудится раскрытый по-своему. То он как бы в переносном смысле пересекает времена и живет по мере счастья от накопленного деяния столько, сколько ощущает себя в себе свободным в своем мире. И этим он растит себя.



Кому подобен человек, который строит город посреди равнины?
Кому подобны моряки, умеющие ходить по морю против волн морских?
Кому подобен виноградарь, который растит виноград и никогда не видел гор небесных?
Кому подобны люди, выбирающие вместо обширных домов площади и памятники?
И может надеяться строивший города и увековечивавший землю о том, что он хранил в сердце огонь, а не ветер.
И когда пересилит Бог своим долготерпением мир, то светопреставление не изгладит его душу, как камень в стене он окажется в ряду свих душевных творений и свобода бывшая у него в руках, не изменит ли она его сердцу, там где нет домов и города выглядят как вершины и прекрасные сады. Один лик и поглощающие уста в коих покоится мирно огонь и свет тех дней, где твориться покой, вечности, и бежит мерно времени мудрая судьбоносная река.
И так сажающий сад в пустыне есть исповедник и трудец, что составляет порядок творца бдением по праведному очагу. Ходя по площади с тростью он свидетельствует перед плащаницей радости о свете добра и красоте мира.

И плат, строящий город в поле делает сокровищницу окном, где он хранит  свет и цвет мира под плащеницей которого тепло его очага.
То есть уже не поля и сады, но театр реальных дел, то сцена природы ума и зерцало духа. На ровном месте стоит площадь  перед главным собранием, где происходят службы, и дни их проходят в бдении по чину своему.
Но самое важное, чтобы созерцать мир, нужно построить площадь, и благоустроить город, и тогда с него как солнце из вод начинает появляться свет и дни проходят в ликах времен.
Человек строит площади издавна. Там он предается веселью и сливается с миром, как на ложе во время сна, созерцает знамения. Тогда, когда пытается вразумиться знамением или тогда, когда пытается окончательно сотворить какое либо деяние.
Но все же это нечто иное,   как поприще возможных и разумных реальных дел. Где природа есть ничто иное, как стать для положения двора, в котором рождается истина по роду своему.

Притча о путниках и стражниках,
притча о духовном блаженстве и плотском
труде чувственности

Однажды один раб узрел во сне ларец с таинственными сокровищами.
Сердце его воспряло, ему стало теплей.
И приступивший голос стражи в ночи сказал ему, произнося голосом ветра тихого, что эти сокровища его, но так как он всего лишь раб своего господина, то он может смотреть их когда захочет, а пользоваться только при крайней нужде. Испытывая трепет по своей и без того ветхой жизни.
Очень скоро раб тот прослыл мудрецом со славой вдаваться в природу любой вещи.
Но вот приблизился иной из стражей и приказал рабу делать то, чего раб тот не умел и ему оставалось только поднатужиться и уповать на свою безутешную судьбу.
Но чаша терпения справедлива и хотя страж и применил силу к рабу своего хозяина. Он не мог исследовать всех путей  души того раба ,ибо она уже и так была бродягой в этом мире.
И хотя у того раба не было силы перенести несчастья, но его надежда и его любовь слились в одном желании правды. И произвели из чувств его  и малой чаши удачи, которой он служил изумленья перед совершенством благородства. То они, сокровища эти слились в один источник и произвели светлый луч света в его лице и он, принимая в себе душу свою, произнес стражнику. Умиленный, в трепете голосом своей доброты, и милости к нисхождению, и даже самой помощи в предпринимаемом деле.
На что стражник ответил ему удивленно.
- «У нас и без тебя хватает героев».
- Я хотел лишь видеть твой лик, не в чете ли ты над собой ублажаешься.
- Добро твое, которое я не могу поразить оружием своим, это весь мир, и само солнце, но то, что я не могу понять, как ты за меня подаешь поклон, и я не хочу через тебя и себе злобы.
- А стражник я потому, что вы вечные путники на земле сей, не всегда имеете мир свой вдоволь.
- И между путником и стражником стал вопрос об очаге ибо он о царском престоле, но севший голубь на плечо путника и ветвь упавшая к ногам стражника показали, что у них разные причины, но суть сама, они все сохраняли тепло души из которого к ним приходил разум.


О пастыре и пире

Долгожданный и желанный покой в жизни происходит тогда, когда человек находится в жизни на правильном пути. Или же на прямой равнине и созерцает сад своих воззрений.
Но вот правда не все различают сад своей души, и тогда получается, что и делающие и пьющие  вино одинаково участвуют в брачном пире.
И так стражник делает хлеб и вино спелым, а путник делает его дорогим.
Пастырь стада своего ищет покой для своей паствы, где бы она мирно паслась по своей сути.
Пасомые ищут продолжительное поприще и нужду в родстве друг с другом.
А сама жизнь приводит покой той стати в том, чтобы иметь простату сердца.
Соблюдать чистоту своей лозы, так же как  и связи этой паствы можно тем, чтобы приходить к необходимости от лазы и чистоте в самом себе.
Есть те, кто растит покой лозы, а есть те, кто заботится о необходимом в ней благе.
Пастырь, пасущий павству, подобен, возлежащим на пире.
Вот уже все испробовали яств, но при немногих удовольствиях снискали покой.
И вот при самом конце, при том, что началось пробуждение наконец-то всех охватывает веселье, и немногим погодя обрадованные бодрым нравом  идут на гулянье.
Но пастырь в своих трудах ищет изменения к новому и переживания старого.
Он как созерцатель звезд ищет проявления новых изменений в том, что видит изменения лика времени в природе своей. Ибо паства мирно пасется на равнине, но завидя воду, переходит в восторг.
И на пире имеет в обиходе и хлеб и вино, но завидя жениха и невесту, переходит в сильную радость, как от перехода воды к вину.
Тихое дерево, вокруг которого собирается весь мир на поляне есть то, что делает благим труд по ношению белых одежд и разделение мира от пшеницы.


Книга с белыми листами – это путь пустой руки – совершенство личного пути, тайна созерцанья душ, естество красоты лиц, простота сердца, чувственная утонченность, мифические грезы – маленькая вера – приходящая слава. Прикладная деятельность, заместительное служение ангела, искусственная идеология, спасение как бы из огня. Относительное спасение. Силы природы и божественное вдохновение.


*   *   *


Открывая черный ларец и зажигая свечу хрусталя,
Тонкой струйкой ладан куря; надевая белый хитон,
Наливая в золотую чашу вино,
Утирая руки бархата красного плата,
Устремляя в белую книгу лицо,
Расторгая на лире из злата тишины глубину.
Познаешь души теплоту,
И в ней жизнь  прибегает любви сторону,
И на ложе сквозь сон,
Как ладья на гору по радуге к солнцу вперед,
Внимая красе молодой,
Сутану из звезд, как шелка кисть поднимает.
И тело, как дом из сердца очаг зажигает,
И в нем тихий праздник, как день по утру чудесно светом гуляет.
И как птица на блюде свой лик зерцало цветком аромата души,
Глаза игрой своей согревает.




Над водами мира туча ходила, на камне из волн фигура застыла.
Мелькнула заря, и мягко солнце взошло, по млечной черте чье-то имя пошло.
Облако тихо взяло истца.
И по морю в тверди поплыла ладья.
Томно вздыхая в могучей груди,  кит показался из тьмы глубины.
Простыла земля у него на спине, и с розой в руке ангелов хор прошел по воде.
И с моря до неба поднялся фонтан, пламя солнца он чисто вобрал
Как лед молодой кристаллом стекла по воздуху лестница вод поросла.
И тучи, и звезды на ней поместив, знаменье цветов на ней пропустив, Господь тихой ветвью провел по земле, и рая сады повел по стене.
Прошел человек от ворот до дворца и тушу тяжелую скинул на спину кита.
Лозой виноградной свилась плащаница  за блеском тельца прошла хмеля сторица.
По чистой поверхности мира стекла, прошел сам Господь, на землю солнце ведя.
И в нем просияв, как звезда  вознесся на арфе город царя.

*   *   *   *   *

В век мудрости сует и жизни и страданий.
В часы раздумий и в сути мудрований.
Когда за час плетения венец, во веки тратился ловец –
На жемчуг, льстившись, рясой жезл прикрывали.
Я в остров небольшой собрал поклажу
И веры столько больше положил, что волн не вынесла ладья порыв, и мой росток, из тернии пробивши землю,
О первой же любви росу бутона испустив.
В хрустальный замок волн мирских печально погрузился.
И я из меди злато спокусив на белый лист стал пота изливать потоки, пока из вретища мой скорбный дух, на лоне солнца среди нив, в прохладе летней у сосны и реки пещаника и крика птиц, не ветром с гор, а солнечным лучом, из снега облако преобразился.
Я злато  из меди ковать пристрастился, тогда, когда росток из терния пробился, и тогда, когда еще по берегу моря шел  и путь из волн пучину, солнца света прикрывал, на руку я из трав печально бабочку поймал.
И вот из мрака скал мне образ показался родника,  и я в желании найти себя за образ отчий ухватился.



В чертоге статном, благообразном,
Стал я, о истине за благо плоды сознавать,
Их по правде с душою своей,
За труд, ко благу исчислять.
Ходя во свете правд мира полон,
Я о борьбе не слышал ничего.
Но коварный рок ударил,
И с небес, во молнии сошла шалеющая градами заря.
Гремящий ветер терния на поле ровного,
Весь полон и к свету в небе узкая черта.
Тепла весеннего на остром камне  томно,
Передерживала хрупкая рука.
И вот, связав венец терновый,
И за благо, как за пир, ударив на трон,
Я в миг полета над темной бездной,
Средь редких скал проник как струйка из воды.
Ты мне о правде спой по струнам,
Несчастный путник умолял, -
На твой вопрос, моли о чуде,
И на твоих волнах бы ангел погулял.
Но есть ларец и из него ковать как из руды,
Из книги жизни без суеты о злате из меди простоты,
Как из огня, спасенье и о добро находится знаменье.



Я мрак на воды наводил,
В тумане горы укрывал,
Дождем пологим ходил по полю,
Свет от солнца по камням разводя.
И реки в волнах бередя,
Во много раз сильнее бури,
Мой глаз дорогу в берег тоскою,
О прелести, во плоти разбивал,
О горе мне, о чреве я из-за того,
Что весь я в нем, до пота с кровью тосковал.
И от беды во всем таком в могильном свете лихо пировал.
Венец терновый орел нес в небе,
Над пустыней крылья разведя,
В его глазах горел и я.
Скорбной тенью руки перед посохом скрестя,
Стоял старик.
И о младенце с печалью помышляя,
Таил в горшке огонь от очага,
В соленых слезах его розою питая,
Из тепла простывшего чертога.
Дверь в новый отведя,
Он золото из меди распечатав,
Сказал, что по Богу я древнейший сирота.
Подал ребро от остова воловья,
Но я в протест из чаши соли отхватя
На платье узел завязал,
И землю тронул, где стоял сам.

Роза печальная тихо горела лепестками в пыли.
Ее листья и стебель уже холодны.
И на стебле, где остро торчали шипы,
Как рубцы, тихо соком потек,
Ее от куста оторвали.
И скверно призрев судьбы волосок,
Так ни с чем оторвали,
Дико кинув в песок.
И со светом ее лепестки увядали.
О, где же где же в мире любовь?
Той тропой по смерти пройдя,
Словно отрок молодой
Со страшной язвой,
Словно впившись в молодое горло змея,
Погибал в момент просветленья.
Как бы за чертою света стоя,
И застыв в прыжке перед бездной широкой,
На миг головой отведя,
Он застыл в ней.
И вечность так совсем проведя,
На какой-то момент искру потеряв,
Не прошел далеко,
И растаял на веки, как случай простейший.
И цветок, алея в песке
Не вошел он в букет, его чувством зари пренебрегли.
За раз и остаток души погубили.
Не взойдет над ним больше солнца свет,
Его на глоток ледяной подменили.










Два крыла, раскинув в небе широком,
Тихо орел парил в полете своем одиноком.
Неспешно ручей протек по долине,
И по полю прошел ветер, проведя по-нем,
Как хозяин рукой по перине.
Путник развел костер на лугу,
И не хитрую пищу пек на пруту.
Небольшое древо в поле стояло,
И его как мать ночь во тьме обнимала.
В далеком краю где-то город стоял,
И его как царство с небес цветущий сад обступал,
Росли там хлеба, и река протекала,
Алели знамена и гремели фанфары.
А в далекой степи одинокой пустыни,
Парил среди гор, облаков орел в небесной вершине.
Там путник прошел, веревия подвязав,
Он был в тишине мирным царством сурово обязан.
Его крепким домом был свет теплоты,
Его знамением крест доброты.
Фанфары – уста, в коих текли те слова,
Которых как камней сложилась закона стена.
За нею в саду с мирных мыслей он жил
И, одетый в хитон, среди роз,
Вдохновенье голубю белому в чаши  дарил.

*  *  *  * *
Стоял весь мир строеньем особым,
И жизнь в нем как веселье неспешно шло.
По пиру явью развлекая.
Но был там юноша один,
Который чудо сам хотел создать,
И он для света материю принялся искать.
Однажды, деве он не смел простейше угодить,
И славы не умел круги водить.
Бывали знание и силы,
Но к жизни в благо порывы
Вдохновенья капризны, нетерпимы.
Не многих судеб обуздав,
Всего лишь с улицы свою голову убрав,
В свидетели иного пира, и славу вида господина,
Он на мерцающем ветру, скрепил печати в полумраке.
И как бы цену крепкому вину, узнал во граде винограда.
Он пил вино, на пире жизни,
Но из него сам принять цену захотел.
И средь иного развлеченья,
Одежды правды сохранить посмел.
Чего лукавить, быть по силам,
Тот пир по жизни, лучше чем всего,
Дверь в свой чертог открыть,
Светильник в нем спасая.
За свой венец, пред троном алтаря дерзая,
Таланты при себе оставя,
Из них лишь образ правды рая,
Как знамя сохраняя,
На имя славного царя,
Держа, надеясь на удачу, чашу сладости  неся,
По жизни радость проведя.
Он чашу воды смиренно творил,
И ее потоком жажду вселенной испил.
Свеча горела в тишине,
На алтаре у трона, у владыки, во вратах,
В лабиринтах дней.














О случае, какими водами вносим сосуд человеческой жизни, есть небольшое суждение.

Но талыми внешними водами можно начать пир совершеннолетия, так как они набирают соки зрелым деревьям.
Или осенние текущие воды, в коих есть омовение созревшего урожая.
В коих же явствует пробуждение из ливня и гроз, радуга в коих, просторно видно пространство небес и плывущее обильное солнце.
Само стоящее как водопад на реке, неспешно и величественно проливающий воды, в простирающееся пространство земли.
Сии воды можно принять как пути и источники, стремлений и условия возникновения дел и поступков людей. – Это силы, как образа знания, к которым тяготеют жаждущие действий люди. И дела, бурным потоком охватывающих весь объем знаний и страстей.
По этому юноша, берущий в суму плоды сада и отправляющийся на встречу со своими друзьями, захватывает с собой и кусочек соли, и чашу для свершения омовения, в коей он утоляет жажду от плодов и из соли берет себе чистилище, чтобы избежать себе заразы.
И вот его возжегание плодов, в знак своего примирения с богом, нечто иное, как закваска, о коей печется путник, идущий путем радостей и достижений. Он проливает закваску, но соль оставляет целой, ибо она как лед чисто и бодро схватывает свет идущий как воды, и он в поглощении своем и есть чувство бодрости, которое есть созревшее в водах закваски летний плод, как образ чаши терпения.


Вы соль земли, и если соль утеряет силу, то выбрасывают вон, на попрание людям, и не годна ни в землю, ни в навоз.
Юноша, ходящий мирно по саду, и собирающий плоды в суму, идет путем не разочарованным – ибо в его плодах вода в чаше может быть запретным плодом, как чувство трепета нераздельной любви и стремления к образу восприятия в единой мере чаши терпения.
Но между плодами и пиром есть соли кусочек.
Се одиноко  стоящее древо горчичное посреди поля. И древо у площади, на городской улице смоковница.
Все они собирают воду, но ключ от нее у одного юноши, который за кусочком соли не должен проливать безнамеренно чашу влаги, ибо это и есть хлеб, дающий на браке силу куража.

О жертва, не милостью ли дана ты к жизни первым шагом.
И не венком ли из цветов выглядит венец свежести и совершенства.

Вечный город – это храм.
И труд его есть – ничто иное как исповедь.
Сеятель и таланты.
Пастырь и пир.
Виноградник и овцы.
Горчичное дерево и смоковница.
Звездочет и брак.
Жемчужина и сокровище.
Закваска и запретный плот.
Площадь и врата, а так же дом и памятник.
Хождение по мукам – мытарства и плен души.
Блаженство чистоты юности и приходящая слава.

Строящий на камне и возводящий башню, он рода хозяйского или же ходящего по свету, и исповедующий в пустыне, изливающего на камнях.
О роде своем говорят таланты, насаждаемые сеятелями, одни в тридцать, другие в шестьдесят, а иные в сто крат.
А пастырь на пир приводит овец к винограднику и посещает царский престол.
И ему можно доверять плоды со смокв и плоды горчицы, ибо о ликах времен он благословляет к браку. И в чистом словесном молоке встречает золото и фимиам.
Ибо его закваска, это руно и глиняный сосуд злаков.
Ему можно доверять очаг и хлеб, так как он знает дорогу в дом по памяти своей.


Всю свою жизнь вы приносите труды свои и храните по ним ревностное терпение. Но если бы вам пришлось как-то идти пустыней, стали бы вы строить башню или взращивать землю злаками или садить сад, или же благоустраивать врата перед редким источником.
Кто-то быть может встретит друга или подругу и захочет пережить страсть любви и таким образом тратить редкие и равнодушные усилия на благородство и высокие нравы.
Но дай-то бог не охладеть к обычной закваске. И не утратить добродетельных черт характера души.
Ибо человек может быть благородным созерцателем жизни, если к нему благоволит бог, то он становится слеп на одно зрение, и в тайне души своей различает вкус к жизни только через одну благодать божью.
Но как она приходит и чем ее различать. Об этом в некотором смысле говорит запретный плод.
И его постижение и есть благословение от бога.
А прежде верный вооруженный глаз, это кристалл соли в любви все обретает покой и стремление к пользе.
Поэтому возможная чаша воды и есть мера блага, которая располагает дозволение к благу – простата.
Эта разница в порядке вещей и потребности к благу в сути от буквы закона.


О том, как мудрец нашел свой свет в кувшине –
радуйтесь, ибо этим спасетесь.

Был один мудрец, который пытался кувшином поймать свет от солнца. И  ему  приходилось долго просиживать у сосуда, созерцая в нем то добро, от тепла, которое он пытался открыть в мире – как в окно увидеть обратную живую сторону вещей, и луны, и ночи, и весь дальнейший мир, который он сознавал. А войти в круг своих рассуждений не мог. Его мысли путались, нужда задавала суетливый тон, и о очищении от внутреннего светила не могло быть и речи. Так как дорогу в невидимы мир разума и чистоты помыслов, он не мог войти, так как погружаясь в рассуждения, он как во сне, словно теряя грезы, крылья, выпускал дух, музу и терял равновесие, фантазию. Он хотел зажечь огонь в кувшине, чтобы его сосуд испытал вторую жизнь, и мог принять в себя свет из вне, чтобы путем очищения прибывать в радости бытия, праздности, и совершенства мира своего.
Мудрец хотел войти в обитель своей мудрости. И он понимал, что мудрость, которую он мог понять, есть вселенная, в чистоте, как природа, которую он как стихи из глубин сознания времен, поднял, как самородок в сумме из пустыни. Вечность же давала ему дорогу – радость от потребления этой вселенной, где разум – трепет терпения. И сосуд поймав след, должен был показать как горит священный огонь и как он освещает собой фонарем, светом мир, и становясь умной вещью тем самым, предстать в совершенстве уже перед вещами, как окно, познающее мир, не теряясь в нем, а находя его новые стороны.
Мудрец хотел стать чашей, изливающей свет, подобно кристаллу, струящемуся в потоках света, и не тающего в нем.
Но свет выходил из сосуда, а оставшееся в нем стекло отсвечивало не всегда, огонь горел не долго, а смола чадила.
Но мудрец понял одно, что он создал меру, а она стала в большом и малом, и он положил в кувшин губку – шелк, смолу, а в одном и злато. Но больше он любил омываться из сосуда водой и хранил ее чистоту, как сой личный свет самого сосуда.

Человеку дано бессмертие, но расторгать узы тела, все равно кошмарно и ужасно.
Другое есть понятие о бессмертии души. – Как созерцание, ибо этим, так же как и творчеством, в рассуждениях, человек может войти в другой мир, и трудясь переживает время в красоте и краткости, переходя в большее.
Но что до блаженства и радости.
Прежде всего они бывают такими, так как в том месте и обстоятельствах, как они находятся, то и отвечают отражая все в разумном, великолепном свете, то что распознается разумом.
Но блаженство – это художественное восприятие, разумной среды обитания.
Точнее это переживание чистого и глобального естества во вселенной, от тонкого до жесткого, от легкого до тяжелого.
Переходя своими категориями рассудка человек пользуется дарами мира, и уже переходит из одного естества мира к состоянию другого. Но если созерцание не задерживается на чем-то одном, а парит в не деянии, в невесомости, скользя по поверхности, и не прикосновенности дел, множась. Но, не задерживаясь в завершении, а растекаясь всюду, то смерть для одного, как разумение, есть задержка на самом себе. И остановка самого себя в окружающем, и при совокуплении к чему либо отдельному, от конечного, чтобы можно было бы рассматривать одну и ту же деятельность нераздельно, и постоянно ее применять, и использовать один и тот же итог.
Но если результат человеческих жизней чистый, то человек не изменяется, а переходит в процесс своих дел. И меняет его как одежду и пищу. Сам для него оставаясь недосягаемым, в силу своего заключительного вида дел.
И если он выбирал раньше дело по душе, то его труд после смерти, не труд, но дело, его сознание, его радость или его чувственность. Но уже разумная и прозревшая деятельность характера – его произрастание.
Растет цветок на поляне, он не тол ко растет, но и цветет, его жизнь путешествует в созерцании, он бдит и струится сознанием – его цвет благовещается в окружающем.
Летит птица в небесах, ее рассудок не двигается, а стремится в мире, и передвигается, она стремится созерцанием от простого к сложному.
Горит огонь в сосуде, теплится оконченное разумное сознание. Как рыба в воде пульсирует подобно оку его тепло.
И пока плод на ветви, то и дерево не увядает, а живет, подобно сну узнает себя душа в грезах рождения.

Не следует думать, что все существует само по себе, и во всем нет как бы Творца - он есть!
И его бытие наполнено блаженного покоя, который принимает только любовь.

Подобно приходящим помыслам и распознаваемым снам, рождается душа в ином мире, и в ином теле.
Так приходит и живет вера, так совершаются и радуют дела, так и приходит и восхищает вечность, и в ней обличение тем, кто действительно нес бремя вестнического труда, руна и зерен, и запретного плода.

О, очи, зрящие как солнце,
И видел их и вижу в них себя.
Рассудок мой поет мне песни,
Душа в слезах пьет расу из сердца умиленьем.
Скорбит мне чрево,
И тело неги ищет поцелуй.
Но дух огня, изведав полноценно,
Руки из рук объятье ищет верно.
И песнь уста мне твердят верно,
И лик росы уж полон до конца.
Но сердце я держу в руках,
Вот чаша, полная венца.
И язык, как соль, бросает правды умысел конечный,
О мире радует слова.
И чрево, совершенное от муки,
Внимает радуге огня и Рая полные уста.










В тени, уютного сада, во дворце знатного вельможи, собиралась община мудрецов и знати. И у самых врат города, в одной из башен, проходил пир. С тем, чтобы выяснить, кто из них, из собрания, есть совершенный, и ему во свете знания своего, предстать собранию и вознести хвалу во славу творца, питающего их жизнью.
Проносилась чаша по кругу, и тот кому она предстояла, мог исповедать душу свою и раскрыть ее перед всеми.
И вот пока она ходила между всеми, проходило время, и собирало краски.
Те, из присутствующих, кто принимал чашу, созерцали свой мир, и вещали всем из него.
И побеждать тот, кто мог раскрыть более картину и премного развести перед всеми свет своего, а в итоге, сильнее приблизить всех к их нему свету, и в конце встречать чашу, в пламени света, разделить плод перед ней у столба с омовением.
Из которого должен был выйти бодрый и сильный творец пира.
Община считала, что пока, они собирали чашу, пронося ее по кругу, то тот из них, кто в итоге примет ее, мог пронести в огне, и вознести ее за всех, стоя на камне  веры своей, и омывая всем руки, и они напитали бы из нее свои лики, перед которыми золотом высекались имена.
Из всего действа, выходил гигант, разгонявший тучи, и солнце, светящее перстам.
Все действо происходило перед плащаницей, и если оно происходил удачно, то на нем виднелись сполохи радуги.
В коем была тень юноши, разливавшего из чаши источник, и плетущего венец.
С тростью ходил творец пира и с мантией, и возлагал всем ветви, символ чистоты.







В краю далеком был пилигрим спокойный, одинокий.
Ни почестей он не искал, ни знати,  милости не собирал.
Но был венец его один,
И в ветхом теле был он господин.
За смыслом жизни путешествовал он постоянно,
Его искал в пути исправно.
За грезами небес ходил он, мир его заполнен был чудес.
И грусть его была при нем,
Его душа жила огнем.
А птица, пьющая росу из недр цветка, и плода, в огне желаний, неостаточна одна, придя в свой печальный строй, страдала странною игрой. Сгорает в нем она без всякого конца, и это ей в момент венца.
Идя, дорогою своей, он бедный пленник, в бурном пламени идей.
Когда-то он был юношей простым,
Но был к нему один старик, и сделал его простеца из слепых Господа истца.
Как можно о сокровищах сказать, когда свидетель света он мог во временах летать.


Живя в поэмах и мечтах, внимая неге постепенно, жила душа во снах и бытности своей, печаль и скуку отметая, во грезах имени своем, во мудрость мира тихо тая, в садах земного рая обитая.
Но песнь запел однажды соловей.
И тонко лед сомнений преломился.
Желаний чистоты исток пролился.
И просвещенною молвой, потоком свет ходить пустился.
По полю колосящемуся солнце проходило.
И стая птиц клич летящий пропустила.
Со сна склонилась под ветром перемен,
И у реки могучей  волн, покачнулся плен.
О, живо живная душа, ты Бога зреть, о счастье суждена.
Твоей живой реки познания венец плетется чистоты и радости признания, и исповедь твоя, рожденья трудный шаг для многих нужный полумрак.
Со своих мест дела и нужды тот делает кто как и всяк, но ты душа моя на веке труд свой знаешь, что клич в просторы полные тебя, позвал ты песнь, там будешь видеть солнце в облаках.


Был человек один потужный,  он верен был делам и нуждам, его прекрасных миф садов, была пустыня городов.
Построив несколько домов, он обнасил их площадями, и так все дни бродя во грезах, он строил дом за домом и дворцы, но птиц просить, что пролетали.
Он облагораживал в пустыне холм.
А те из них, что быть может о нем правду знали, пытались вымолвить о нем, - что поле он устраивал садами, построив в нем памятников двор.
Собраний полное каменья, он пособирал потужный свой собор.
Свой храм построить собирался он, чтоб птица могла на долго в нем голубкой белой поселится.
И росписи на нем он не жалел.
Да так в чистилище и хор алел.
Источник у сосуда был один,
Для тех, что не прочь, могли от него исправить, в душе толк, помолодеть в нем в пробужденье, сосуд добра собрать в нем, как юношей прежде.


Как прекрасен голос певчей птицы в высоте,
Так прекрасен мир ее в пробегающей дали.
Так чудесен умерщвленный злак,
Рост зерна в зеленой толчеи.
Как родство во таянье мрака принятой зари,
Сообщает он волю по проторенному в житии пути.
Волю творческую Божию, и он как дитя  собирает мысль, светя судьбу его, словно правду в  чаше над ступенями неся.
На вершину нес сосуд с чистою водой,
Робкой меры трепетный устой.
Кисть, взмахнув над ветхим полотном, кисть извлек над праведным руном, ризы в меру создавая, и огонь о камни высекая, на престол венец плетенный полагая, к чаши свой приблизив взор.
Ветви свежей розу пряную за жезл подлинный почел и лиры речь за правду счел.


Главная суть божественной комедии в том, что судьбу рода человеческого запечатлевает сам Бог. В своем свидетельстве о заповедях – «Если заповеди мои соблюдете, то будете верными моими, и буду вам Богом, и будете в воле моей, и будите мне детьми, и буду вам Отцом».
В этом труде прибывая в воле Божьей, и предвкушая запретный плод, таким образом менялись законы о положении миров.
Где соблюдается не только игра служения ангелов и практика отцовства над человечеством в избранном Христе воли творца.
В конечном счете, когда происходит признание человека в творении божьем, и принятие его как мира и порядка вещей.
То тут и происходит узнавание торжества в принятии в себе мира и личности царства Христа, как сына человеческого.



Суть человеческой жизни сводится к радости творчества. Но творчество не может быть бесконечным и поэтому радость и ненасытность нравственными качествами может быть чисто игровыми – только когда нравственными качествами пренебрегали – то их благо заменялись обнаженной натурой.
А когда стал труд идти только во благо, то качества уровнялись по своим свойствам, и труд из натурального перешел в нравственный.
Поэтому он стал происходить гармонично – то есть натурально.
Но само творчество, это блаженство.
Доказать неоспоримость и глобальность человеческой натуры призвано святое семейство – на рубеже конца мира.
Из глубины мирозданья в самой сути жизни,
из вереницы сует и нужд, течет плавно и мирно свечение индивидуальности и простоты, красоты и неповторимости, и чистоты и естества жизни. И величие, и объемности просторов, соборности мира.
Которая как соты с медом, освещен изнутри и раскален снаружи и виден светлым, как фонарь в пустыне, чтобы сознавать жизнь снова, как свет миру, откровения о блаженстве Христовом на Голгофе.


Что касается старца и юноши, то здесь пришел случай о конце времен, когда одно поприще перерождается в другое, минуя посторонних.
И раскрывая себя, проходит окружающее так, что изменяет себе, очищает и остальное.
Старец хотел не только преподать мир, но и зародить прежний свет в новом теле.
Получилось, сто при помощи добровольного свидетеля, тот кто когда-то был свидетелем света еще раз захотел войти в него или приблизить к нему и пережить радость рождения мира и себя заново.
Перейти старцу ход времен и в положение юноши стать им самим в его обстоятельствах, справляясь со временем в себе, но по его характеру,  взамен награждая его своей теплотой. И, ею удерживая душу юноши среди своего мира, и доказать ему его благородство, это и есть мир его добродетели, величие мира и красота естества жизни.
Идея об абсолютном духе и – чистом беспримесном естестве.






Господь во тьме проливает свет,
Но, во свете освещает его явлением своим.
Да бы, в совершенстве своем явить милость свою
Господь разыграл человеку представление.
Венчание мытаря на царство.
И  в своей блаженной комедии да бы она не сошла в прямое чудо, он оставил человека вольным воспринимать его поэму и игру своей жизни, обостренной и умиленной до чудес.


Главное в жизни – это радость.
Во время самого пришествия Господня времена сойдутся как гора, но по-особому представлению – вере, они окажутся в происхождении своем, как лета – как движение мира в жизни с золотыми воротами, престолом Всевышнего – говорящим о родстве и символичности времен.

А радость в счастье только от благодати.

И каждая ступень – это стадия поприща, где собрание поприща пройденного – созревшего совершенством показывает блаженство пути.

Бог дает благодать в тайне, - а может прославить.
Но то-то и оно, что пришедшие туда должны увидеть поприще покоя своего, и всеобщее процветание. При гармонии в ней, от покоя его и опасности как от огня, в чреве. Так как небес не будет там ибо каждый ощутит себя не царством, а царем.









Я видел солнце, сошедшее с небес, ради того, - чтобы люди разделили радость бытия друг с другом.
И оно было как гора прекрасная, как кристалл, как блистательная чаша, которая льет свой поток и он есть мера и сравнение мира души вещей между собой, и как огонь, сходящий с вершины.
Век перемен и возрождения, он разрушал крестом, как древом, тени и неустройства, в долине своей, наделяя ее, среду свою светом, остывшего огня, златницей своей, заповедями, не приходящими благами, вестями времен. – Елей происходящих слоем вуалей с небес как роса, сошедшая в татях, в музах лучами своими, как цветами, опоясывавшего злаками, мир.
С креста, сияющего на горе и в мире, как в церковном княжестве, стоящего в огне неприступно, сходили в звезды лучи. И через среды изменений вод времен, переходили в поприще свое к полям покоя, звездами на белые одежды, к сынам и дочерям, братства того, и они, звезды, цвели розами в их лицах и молодая чета ходила с младенцем, и он, благословляя их, дарил им листья пальмы.



 








 






ПРИТЧА О ПРОСВЕЩЕНИИ МИРА И ТРУДА ПРАВЕДНИКА

В разные времена жили люди, которые ходили по путям дел человеческих. И Господь вел их по путям первой любви.
Однажды перед мостом одного города остановилось святое семейство – мужи братья праведные. И предложили путникам с дороги сравнить вкус соли и хлеба в сосуде чистой незамутненной воды. И этим угольным ушком войти в врата города уже вдохнувши священного огня радости бытия и чистоты мира.
Творец, создавая мир, посылал в него пастырей, дабы упрочить волю свою и упразднить стихи. И на этот раз он посылает зеркало и свечу, чтобы в этом сосуде веры омыть руки юноше, претерпевшему кусок соли в своих руках и не могущему вступить в мир полноправно и радоваться очагу с плащаницей. И старицу, что дерзает пред алтарем со свитком и пером, и мастеру, что черпает воздух сосудом.
Приходило в мир святое семейство – ловцы душ человеческих и на горе перед городом освящало крест. На площади устраивало весы и делило собранное в разных местах сокровище между всеми нуждающимися.
А в поле, неподалеку  от города, устраивались состязания между вольными людьми в собрании пирамид из камней.
На месте, где горел крест, выросло дерево на камнях и в чудных цветах, приносило удивительные плоды, во исцеление народов.
На площади, где были все и собирались собрания, пробился источник. К фонтану из ручья стали прилетать певчие птицы. А на поле, где были состязания собиравших камней, стали собираться люди и нести венцы и петь песни в горах, и зажигать костры.
Само же святое семейство жило в вертепе за городом, где двери не закрывались, и горели светильники в надежде и уповании, что в праведной и простой жизни не посягнет на их жизнь, которая из тени вертепа при горящем светильнике созерцает путников, приходящих к воротам города. И, приняв от них свечи, и пальмовые ветви, тихо грядут попеременно по улицам, внимая  течению времени  и собирая плоды духовные на ниве нерукотворной – покоя и трепета в быту и радости от пользы перед  Богом.
Ведь сокровища святого семейства и ларец из книги с белыми листами и чашей, приносящей очищение тому, кто уже искусно мог внимать игре на лире.


Теория вечного города – это теория мироздания и она же теория яви и бытия, естественная и чистая, беспримесная теория сознания.
Теория божественной комедии – это эпоха создания личности – и раскрытие в пробуждении смысла жизни, и созревание разума – в простате сердца, это круг познания истины.
Божественный небесный огонь – это таинство созерцания вселенной в процессе по следования в глубины мира.
Теория труда Господня – теория неискустности и девственности рассудка – это мысль о моменте откровения Бога в бытии мира.

Город сам как собор, а он, как храм – и это само место совершения дел и место покоя – как событие, состояние в каком-либо виде обстоятельств.
Это вид жизни, ее период и ее состояние абсолюта и продвинутости, как вида деятельности и сути бытия.
И как дела этого порядка – это ограда пути как образ вещей и ограда жизни.
Тогда как сама жизнь в этом виде дела и есть место совершения истины.
Ходить путями правды – это созидать ограду города и жить благом – и есть воздаяние и соблюдение города, как уже сама форма существования в активной системе быта.






В безбрежной ветоши дорог, в пучине дней
и троп познанья, у брега томного стояли две тени душ,
и дней явленье.
В самопознанье бытия, и смут сомнения,
суетою, не тая, каменья в воздыханье переняв,
как тать бродящая, средь ликов времени,
пески времен, перебирая, и из руки вдруг,
над чашей простоты, дыханье незабвенною
свободой тишину, взирая на камне дней,
средь вод шумящих, являясь в облаках,
ломая голову и сердце, и спивая тишину,
из свившихся тел иноходью потрясаемой
вязью дел, хватало подняться душой смелою
надел свой форму изменить, над тернием
сугубым простоту излить.

*   *   *   *   * 

Однажды светлый миг постиг меня идущего дорогой в бездну, - из мрака забвенья слезы потоком в два ручья, явилось очага мне озаренье.
Из лика лунного, в тиши звезда сошла во облако восставши.
И, я  ко граду ставшему знаменье в небесах, источник света, чашу соли и воды, как в древний храм понес об иге зревшем.
Но мост познанья счастья доброту я перейти осилить смелость не решался, на то венец из ветоши попался.
И о истоке света возглас испустив, я в темный кладезь бездны погрузился.
Но в этот миг жизнь в целом возлюбив, мне ангел с неба чутко запретил, итог души из чаши пригубив.
Меня в своей причудной хижине и принял, приютив.





Под жарким пламенем песков,
В палящем солнце трость согнувши,
Шел пилигрим в известной ласте,
Душу таил у смерти в пасти.
Дорогу в труд произведя,
Он видел в ней самого себя.
И ей одной он доверял,
Судьбу, благословляя, проверял.
Когда б он в часу сомненья,
На одер свой от правды многой умиленья,
В чашу розу положил, то кто ему за то б венец бы свил!
И он ее одну ценою на камне веры положил,
Она не древо и не хлеб,
Но целый мир в одной ее волнующей душе –
Звезда в руке и труд в лице,
Вот свет в простейшей тишине.
За миг той жизни, что прожил ты –
Должен смысл принять, упраздненной суеты.
*  *  *  *  *
Шумела роща молодая,
И сад прекрасный тихо цвел,
Над полем тихий месяц молодой неспешно шел.
Дорогой малой в тишине,
Шел путник в поле пустоте.
Звезда, сошедшая с небес, на камень полноты,
Сложила пламенный венец, -
То роза в чаше несгораемой была,
И вязь ступенек к облаку вела.
На нем, как в радуге стоял,
И возвышался Божий храм.
О, час души, как час отрады,
Я в пустоте заметил лишь сейчас,
Что те границы, что были в ограде,
То службы дивной слыли все твои мольбы.
Камений ряд,  и озера ограда,
Все это в роще молодой,
Но что до исповеди сада, то лик вещал,
Что образ был то твой, в венце прекраснейший герой.
У маяка, покинув пристань, корабль в море отойдет,
Не погибая, дух надежды, - не погибает, а живет.
На пристань всадник в полумраке, как на престоле возойдет.
А на мосту, за плодом смоклы, пройдет свой путь ко граду путник, и плод  свой примет у ворот.
Русло шумное реки, в розе без обиняков, плод страданий и венцов, факел он священного огня примет мир произведя, не обжегшись верой нет, ключ от света в небесах, пламень ветра на путях. Он корабль издали увидит, царство вновь придет в обитель, и вертеп свой всадник вновь переживет.
Так вселенная из бездны, в правду свет переведя, произведет и к великой радости в правах своих во жизнь царицею войдет.


*  *  *  *  *


Под сенью искреннего сада, в пылу у зной суеты – в песках пустынных, наподобие райского сада, собрались в ограде злободневной простоты – паства мудрости богатой, чтобы исповедь первой пира в бездне перейти.
Вопрос у них был неминуемым, - кто в бытность свой рок любви досуг – свой посетил, и с потреб душевных крылья свил.
Один сказал, я чашу мира в сад носил, и у лозы нектар той пил.
И он на камне с верой их поспорив стал, до неба глаз его достал, перед ревом чашу он возвел, и на него огонь извел. Звезда стояла в чаше той, он не сгорал игрою той.
Ибо его посох был на нем, из  двух небесных крыл огонь.






Я видел город в небесах, он мне являлся в юных снах,
Там дом причудной красоты, он был один в те молодые дни.
И жатвы трудную пожал, кто же сейчас с ним проживал?
Там вестник на златом коне, и башня со звездою в голове.
Хрустальный мост и корабль колесница,
И путник там, что с райским плодом птица.
Я бедный путник в воротах, чья бедная дорога вертепов брод.
И в бездну шумную уже река роняет свой поток,
И я сужу свой бедный рок.
О, дайте мне из врат воды, я в пир ваш чашу принесу, и тем на соли напишу.

*  *  *  *  *

Однажды лик пройдя сомненья,
Вдруг посетил мне сердца миг.
И дух смиренья в кротком виде, для счастья путь мне озарил, и умиление излил, и чашу искренне пролил, и млечный путь мне возродил.
То ангел мой дорогой узкой, мне тихо в мире посвящал, он много мне по виду просто и естества чудесно миру говорил.
И я в саду своих воззрений  чистых у одинокого древа став, их чаши корень поливав, - его стал слушать; как на горе возник пылая крест миру, - солью осветив, он звезды лучшие признанья людям в одеждах цвет во свете посвятив. Лоза тропу пробив в каменьях, и терни бурной перейдя, к истоку чудному придя, с собою солнце миру приводила, и миру жизнь произвела.








Как дева юная ходила, и вой венец на поле вила,
Одежды чудные свои во чистоте надежд хранила.
Я мысль о чуде все таил, и тем в душе как хлеб, соль растил, и тишину над чашей лил.
Но вот молчание мое, из шагов сошлось, над тем, что я парил, над бездной дух свой я излил.
С тоской в надежде, что соль моя, - свечою стала, и чаша зеркалом предстала, и я увидел в ней себя, как жертву чудную держа. В полете птицу изловить бы, и тут же вмиг бы отпустить.
В природе власть стихии, испытав, на трудный камень призмы став.
Над бездной крик, как вспышкой свет, раскрыл, сосуд и вот в нем того мира уже нет.


*  *  *


Ко свету глад как к соли испытав, на трудный выбор чаши став. Еще раз к небу взор приставя, я голос свой, как птицу испустил. И тем видение приблизив. Я будто бы на крылья веры разом став, по крови пламя испытав. Вздох свой до сердца испустив.
Ковчег увидел с розой в нем, и агнец был покрыт  травы ковром, там голубь тихая присела, и радуга у беглой речки все алела.
Войдя в ковчег, увидел на горе, в облаке высоком, я беседку, и женщину улыбкой в высоте, державшую в одной руке венец, платок и чашу, рядом перед ней.
И у тропы таился зверь.
Я лиру быструю прижал, и с тенью бегло свет пожал, и страшный зверь тот убежал.





В небе ясном ярко солнце светило, и над полем пшеницы одинокое облако низко ходило.
Из него солнце послало ручьи.
Стая птиц пролетала белея в верху,
И сосна у реки бередила в ветру.
Река не спеша посылала воды поток за потоком, давая поток,
И ветер  счастливый в том поле гулял, на том он пути своей властью играл.
Гора вдалеке, поднимала вершину, там вихри сходились в единую силу пучину.
Но все же была на камне у куста, где небольшой ручей у солнца в реку таял.
Там оставался, ларец нераскрыт и лира там, в тайне играла.


Чета житейской суеты и бренность дней в обычной суе,
Доводит бедность до безумства и крайность низкой до вражды.
И вот в пылу мирского пира и в суе жизненной пыли. Был мастер, - малый недолекий, который день свой просветил, он весь сосуд водой наполнил и на горячий камень воду лил.
Его урок был краток в сути, он не ожесточал свой век, зато в приеме своем этом, он шанс смолей перед бриллиантом сник.
Когда в солому и шелка, положил он в сосуде прямо из злата свиток дорогой, то сразу в нем ковчег богатый, нашел бы доблестный герой.
Но он и стал почетней многих, когда через среду теней, пересечет он свитки в меру, произвел и разум через нее за час сомнения провел.






Мысль о том, что горшечник делает сосуд добрый, годящийся для меда и для отбросов, говорит о том, что раз в нем может находится солома и золото, так же как и закваска, тогда для очага, как соль и вода в одном виде, то и свет свечи перед свитком и плащеницей, - то значит этот сосуд и есть желаемая мера, в которой вырастает цветок, взятый от дерева и пшеницы, зреющих обильно в поле.
И эта мера может быть сосудом, для жатвы при поливе лазы виноградной, и быть мерой нектара ей.
То этот сосуд и есть образ лика и разума, образ тела и предмета, в коем умещается свет, проходящий сквозь терни и он есть нива нерукотворная и орало духовное, как чистилище времен.

*  *  *  *  *

Венчает дева молодая, на облик правды путника в песках.
Перед дверями млечного вертепа стоял былинный странник и стучал, он перейти хотел строение и время переждать в горчичном семени в приют снискав.
Но перед ним, как свет из бездны, явился город в пеленах.
Дворец и башня и шатер блаженный сада и юноша из чаши перед воротами, на камень жертву изливал.
На площади же как роза алая на плате белом, стояла пальма с птицей белой на ветвях, и агнец молодой был в яслях нектаром стройным из ключа струя вина из пальмы била, и капли алого вина ларец чудесный в воротах для юноши того уж с арфой оросила.
Взлетела птица плод роняя и бедный путник обомлел, его печальный облик на венце из розы алой бантом цвел.








Однажды снисхожденье возымев, старик великий с облака сошедший, к юнцу пред очи подойдя.
В одежды белые его одев, и розу алую подав, и белый плат и голубую ленту завив ему в волосах.
Ларец из древа в серебре поставив перед ним в яви и книгу белую листая, на пере, приподнося пред ним и лиру и чашу в красном бархате поставил; Его об этом попросил сказать, что юноша подумал, и этой правдой наградить.
На что тот юноша ответил, - мне бы еще мантию и трость, я б по миру стал ходить как гость.
Но старец молвил, что при этом, он мог бы вино из чаши сидя на камне вправду пить и хлеб и масло между всеми на благо мирно разделить. 

Нам надлежит в конце пути шаги престола
Перейти, чтобы сложить венец у чаши и плод
Познанья суеты на жертвенник познанья, соткав
Цветы души во правде вечной за иго доброе
Снести и хлеб любви в огне добра за явь из яви
Вознести.
Ко граду юности своей в ворота я хотел
Сойти, но у вертепа подождал там юный
Агнец менч ждал.
И чашу века я нашел то яблоко на пальмовом
листе лежало и нежный трепет испустив
меня о змие искусив он белый агнец тот
стоял и мне одежды предлагал. В нем я спасение
увидел и свой сосуд ко очагу приставя на новый
лад заговорил. Я там закваски плод отмеря
себя очистить захотел.
Но кров вертепа самого, что тот корабль в море
На плаву у времени потоки мерил и был
Быстрее чем ладья.
Поскольку воды моря являют света чистоту,
То и вертеп тот мерный был мне купелью
Часовой и в нем сквозь время правя переходил
Сквозь суету и так как нивы в поле я рос сквозь
Рожь в своем поту.
Сложив из мер я меру пыли дань отдав дорожному
Песку я мысль познанья правя по правде выразил
Тоску и сквозь величие мира мне опора моста
Привычный дел прокинул доблестный удел; я сквозь
Нужду таил и метил цепко и по силам в радуге
Прекрасный мир и он мне мост перетворил.
По нем в причудах грез суровых я в белом
Саване восхитив душу в смиренном
Разуме ходил.
Ходя в смиренном бреге этом пути и
Тропы в грезах вил и ход времен испив
При этом ключи от врат искал в шагах
Когда в коленопреклоненном виде
Я все же иго угадал и тем стекло во свете
От вида истинно узнал. Значенье в лике
Времени приняв печать обыкновенья перейдя
Я волю перенял по духу и дверь вертепа приоткрыл
И ключ издав возвысил душу и дух времен
Ворота перетворил опершись в пару белых крыл
В небесный хор я в город перешел и там просторы
Горные увидел и жить на площадях дворцах
Шатрах и башнях; Я простецом стал обитать
Душой, горой я был мудрец вчерашний.
Раскинув руки со скалы я молча шествовал
В миры  в сады полные реки в ворота на площадке
В дворцы престолы и вертеп и в ложе мироное мое
Которое уже свое.
И в радугу ковчег зашел мой пока ангел над миром
Моей рассвет я у креста сошел на нет и пламень
Вещий обуяв тот камень на котором с чашей
у древа я стоял. Оно росло и шло в мечтах а я
увидел все во днях.
То сердце доброе мое, которое во царстве вещее
Меня как перо по свитку вознесло.
Мой город та Вселенная стояла, что уже
В венце прекраснейшем сияла те веси и те места
Что так хлебы пекли меня.

Притча о колосе и яйце.

Одному юноше, который не мог перенести скорби, чтобы войти в рай небесный, явился старец и отодвинул от него мир. Он дал ему колос и яйцо – крест и Евангелие, но как чашу молока парного с каплей меда. Колос – как закон дел плоти по благодати, а яйцо как добродетель благ земли обетованной. Юноша спросил? «Ты хочешь, чтобы я вкусил твоей закваски?” “Нет, я хочу, чтобы ты, радость моя, не отвергал  разумной пищи, пока не вкусил твердой – хлеба и вина.» Чтобы перед чечевичной похлебкой – перед тобой стояли суть маслины и светильники. До того как ты сможешь насладиться белыми одеждами и голубой лентой.

Душевный не может принять духовное почитание сие за безумие.
И волки плыли вместе с овцами и Господь потопил их.
Что Бог очистил, то ты да не почитай нечистым.

Отвлекаясь от тела природного привлекать тело духовное.
Сознание колоса и яйца – это сознание чувственной утонченности платонической относительности – искусство марионетки. Приходящей славы – прикладной деятельности и духовного тела с заповедями закона.

Колос и яйцо – о стяжании духа во плоти.

Притча о колосе и яйце – это притча о модели Вселенной и о естестве личности человека в системе единых ценностей закона о порядке вещей.
Это притча о персте и о материи.
Созерцание – это буквально притча о сокровище и жемчужине.
Это еще повесть о голом короле и о царстве его, величиной с горошину – настоящий мастер может выложиться на пятачке, на котором могла бы улечься корова.
И настоящая вселенная внешне выглядит также, как внешне выглядит человек.
О том, что если есть тело, то у него помимо членов, есть персты.
И о делах плоти, которые, если связаны в венец, то у них есть око и лицо, и так как у них есть свет, то и есть тени, и если эти тени преходящи во свете, то у этого света есть тело, которое живет помимо своей оболочки, поедая во времени дела своей жизни, то этим производит тело своей нерукотворной нивы и орала духовного и жатвы обетования веры от дел, которые творит человек, то вынашивает душу и око прозревающее в знании пути своего тело во свете духа.
Как природа и ее знания.
Притча о колосе и яйце – это притча о чечевичной похлебке как притча о том, как в горшке вырос цветок и как ситом носить воду и ловить свет в блюде.
А также это притча о том, как в искусственной среде живет кумир и идол, как искусственный интеллект с преходящей славой – это или чувственные грезы или мудрое лукавство.
Это пути, ведущие через тернии к звездам.
Притча о колосе и яйце – это притча о законе духа над делами плоти.

Как птица вьет гнездо своим птенцам, как плотно взбивается масло и густеет смола, так и яйцо из пота черевного перерастает в комок соли и под скорлупой вкуса живет сила зреющего плотного сгустка, но не монолита, а оболочки, как из пуповины из сети общая зрящая плотью маска давлеющего локтя.
От него как от челюсти зуба происходит разделение вкуса, обволакивающее и расщепляющее начало вынашивается мышцей как в кисти собранной пучком.
Но яйцо это еще и тело и пространство живой массы просачивающейся как зрение ока и как мышцы тела как дыхание пуповины это как чаша из сети, как абсолютная почва сферы среды восприятия.
Это как плод закваски слизи в гортани вырабатываемой дыханием младенца – самородок из цепи явления смерти – как форма предмет не сущая материя. Это продукт употребления вещи в материи – призма сгусток из формы ее отражение в материи и пространстве.
Но колос – это материя как луч, пропущенный в бездне, это материя, прошедшая и формы влияния и крупицы ее как виды пород ее и есть виды ее форм как азы не только жизнь под скорлупой; но событие, произведенное действием – это чувственные грезы, созерцание в действии. Это шаги в призме.
О мире  Вселенной, о природе и человеке, о вещи и цене. Колос и яйцо – как вуаль и соломинка.
Огонь в вооруженном взгляде и свет в бездне.

О путниках и знамениях.
О цели добра в покровительствующих добродетели.
По тем дорогам, где пролегли пути древних пилигримов, поросли хлеба, и подобно кладам остались пшеницы, а там где их пути сошлись, проросли сады и понастроились города.
Так как созидалась жатва их семени, то собирался коллос их семени, - дани из соли миру, и в нем проступал столп дня обетования земли благодатной и обетованного покоя всходило солнце, покоя мира из участи наилучшей из тех, кто нашел свое пристанище в радостях добродетели.
Так сейте пламя вашей радости, и пусть оно по крупицам собирается из земли, ведь искры его проникают в небеса по вселенной.
И будьте хозяевами своих садов разума, ведь зреющее на них есть сердца, согревающие, как пища, радость ваших дней, кои прорастают творениями памятных ваших дел и питают очи ваши семенами благих достоинств, как цветы они в поле одеяниями на ваших телах проходящих следами помыслов по грезам млечных путей рек знания воды живой наполняющие вселенную.
Как горшечник растит в горшке цветок, так и в сердцах ваших словно зрение спящего человека покоится закваска правды во чреве рассудка, доброе вино крови будущего совершенства и праведной личности.
Заря дней, заставшая вас у очага, в поле, на лугу, в пути, на пиру, на одре до будет она дорогой и вратами вашим бренным телам в ту светлую обитель, где сходятся все явства и ложа, где у трона праведного владыки в зеркалах заповеди вашей вы как на торжественном венчании сможете в радости света, праздника господина своего счесть за благо и свой разумный лик во царствии его милосердия.
И вот там, где в поле кончается бремя, постигшее путника на дороге его к очагу и ночь и стихия открывает необходимую нужду в солнце, то там да будет открыто вам мир чистый и приятный, как ясли в пастушечьем вертепе и начиная с такого лона да будет послушен как молодая ослица всякий цвет и плод, щедро и с достоинством ценимый вами, ибо опускается на вас завеса долготерпения Божьего и в свете его плащеницы вы видите чертоги праведного покоя, и стражник не воин, но вестник со знаменем, обретает венец свой в благодарении праведности лика, стоящего с жизнью и сосудом мира на пути у страждущих и благовествует без страстей об их городе и устраивающей площадь собора их как птица вьет гнезда для пищи и птенцов своих к счастью.

О луге духовном
О радости бытия веры и хождения в духе и утешении истины.

Когда в бытии радости братия один член из общины обретает дарование рассуждения и становится свидетелем радостного пути строения созерцания, то он восходит своим бытием к тверди, исполненный водной чистоты и покоя.
Ходя по полям видения сердца областей покоя и великолепия благ и стремительного великодушия, то он покоится как в огне испекается закваска в восхищении парения в необыкновенной простоте нрава и милосердии к утробе носимой в полете смиренной добродетели закаляется дух как от пищи так и от невинного действа, роднящего в совокупности как на весах в мере сравнения безмятежного в грезах очистительного бодрого погрузительного в свете грез сна.
По обыкновению своему нечто иное как умозрительное действие на умозрительном созерцательном горизонте, которому открывается примерная стихия рассуждения, попасть в которую по мере ее вынашивания и прохождения пути природы ее и есть внешнее по самому себе ее насыщением и возделывание путем хранения ее и насыщение ею момент стяжания и действительное трепетное состояние  рассмотрения в хозяйственном быту и есть торжество радости духа. Момент истины.

О нахождении добра и постижении мудрости в добродетели

Один человек наблюдал однажды, как падает с водопада вода в пропасть обрыва.
Он глубоко сожалел о том, что не мог подойти к нему и испить от него воды и очиститься омовением.
Ибо в этот момент вода, павшая с высоты, переходила черту видимого, и когда от нее шел пар и вставала радуга и поднимался фонтан, то она сама принимала вид врат тонких чутких грез и смелых фантазий, уходящих напрямую сквозь видимое в глубины вселенной.
И человек тот стал собирать камни.
Он раскладывал их квадратом на земле и собирал из них пирамиду, он составлял из них лабиринт и просто считал их, перебирая их из кучи в кучу, а затем он принес на себе большой камень и поставив его перед столпом, стал в площадке под ним воскурять смолы на дереве зажигать факел, а сам восходил на камень и проливал в небольшой костер из чаши воду.
Человек тот хранил в ларце призму из стекла и заворачивал ее в белые пелены и при солнце раскладывает их с призмой на площадке.
А когда его спросили, зачем он стал возиться с камнями, то человек тот показал им цветок в горшке и сказал, что в этом камне затаилось время как вода, осолившаяся в чаше сквозь пламя и ставшая наподобие закваски раствором, готовым в пищу.
Так и в краеугольном камне, который не портит время, застыла жизнь и включила потоки знаний, которые сквозь мрак нужды и невежества таят силы добра и разума, позволяющие жить несмотря на нужды и бремя на приходящее иго и пески, которые тенями  бросают время.
Я в камне нашел след на водах, где есть небо и свет, в нем тело добра и цвет мудрости, и это сознание века в пустоте и есть здравый смысл.

Как велика дорога к трону и венцу,
Так путана пуглива любовь приходит коротко юнцу.
Ручей бежит, смиренно проходя у розового цветущего куста.
Шумит ветер у сосны,
Горит очаг в вертепе вечности весны.
Роняя кубка поцелуй,
Молодой юнец у чаши сбережет венец.
Но где же дева простецу
И как без креста прийти к Отцу.
Рассудок свой сберечь, поклон челом облечь у свеч
И радость дня внести во града ворота.
Дорога не меч, но в дне своем разит стрелой
И вот в полете мыслей коротка, но рукоять ключом
Своим у ножен у клинка.
Вершит у дней свои дела на мысли свежие желания скора.
О как велик в процессе труд из камня слова храм
Произвести и истину в душе у Бога извести.
Где чаша добрая в упор, там дева нагишом в опор.
Отдаться страсти роковой и кубок с глубиной
Опрокинуть головой.
Немыслимы дела у той любви, где тайна приговор
И свет в пути. И роза с чашей на груди.

Тень по миру золотая водит лето не спеша.
Два отличия у лета
Роза – белый плат и лента голубая.
В нем мечтая и ходя в белом саване
Гуляя нес младенец золотой.
Звездный мальчик правда солнца мысль
Простая быть при жизни простецом,
Видя все своим лицом и таланты собирая,
Пить от жизни вешний ток, собирая сердца сок.
Пламень сея в поле ровном и все горы подвигать
Править миром грез навидеть их водя как
Голубей. Ходит путник по пустыням, будит жизнь в каменьях чувств людских весь в знамениях своих.
Царство времени собралось
Виноград созрел уже
Пара юная венчалась
Облетел их мак уже
Но удел хмельной и винный
Весь на брови положа
Весть услышал молодую
Что тот хлеб уж без ножа
Зреет рожь в поту былинном
Лен созрел, и в поле том
Собирает хор певучий
Радость истины исцам
Едет в поле колесница
Птицы белые на ней
Едет мед и пальмы ветви
Это мир пошел творцом
Ходит в саду юноша певцом
Ветви томные движеньем
Он от солнца отведет. И простое слово скажет,
Жизнь невинно проживет.
Суть своя собралась в этом
В облака он трость поднял
Страсть времен во свете солнца
Лирой правды обуял.
В лике том прозренья свет
Каплей к чаше драгоценной
Поднимает маску лет.
Вереницу лет отставя
Вышел ангел молодой
Он на чаше жизнь прославил
Вылив ливень золотой.
Лик древнейший миру правды
Правил способ бытовой, чтобы
Видеть правду сразу, он твори о славе громовой
Что о жизни есть ли боле
Радость истины познать
Нет ли боле лютой муки
Чем ходить тропой иной
И тенями пожинать.

В лунном небе путь наметив
Среди звезд как хоровод
Шел простец на месяц глянув
Весь в раздумиях своих
Погрузившись на тропинке
Средь садов и сел простертых
В небеса зайдя во дне.
Пилигрим прошел старинный
В небесах тропу найдя.
Там вертеп его как чудо
Пальма, роза и исток,
Агнец, руно и очаг.
Города стояли сонно их лишь месяц посещал.
Путник музой был водимый
Вот уж солнце перешло, но один он
Век былинный в облаках затеял спор
Шел по небу до сих пор.

Тернистый век от света я отмечу.
И лик свободы праведной назову
Тот день, когда помимо дружбы
Любовь просторно в мир светло войдет
То мать очаг отставя скоро
Меня обратно к чреву приведет.
Но есть Отец помимо воли один
Он душу бережно блюдет.
Не правы те, кто беды мне пророчит
Сказал о том, что благих больше нет
Как ни кого.
Тогда когда спросил я о ремеслах
Сказа Творец мне об одном, бери
Покой и сей во благе данный и пусть
Его в любви к нему же узнают.
То правдой будет твой уют.
Я остров света во вертепе видел
Там старенький ларец и холст
Прикрывший лиру был  - о том, что лик
Свободы мил вот то, что сердце
Дружбой к миру заменяет пару белых крыл.

В вертепе старом простеца
Было уменье старинной масти
Одного лица в нем был язык
Помимо кисти в холсте.
Он был уютней сада и приметней острова.
В нем был покой, который
Со скалы взирал я к высоте.
И птицей у розового куста
Там чаша пронеслась у очага в просторном
Аромате пресного хлеба.
У ложа был при небольшой
Овчине старенький ларец, и в нем
Под белой книгой лира.
О славе той, что у цветка того, что рос в горшке свечи простое
Пламя фонаря парило.

Я в зеркале в полотне одежд
Пальмовый лист и яблоко во снах делил.


Земной мир – притягательный мир за счет того, что в нем все находится в первичном взвешенном преходящем порядке.
Основываясь на накопленном опыте можно заключить, что он – этот мир – достигает своего апогея в совершенном виде без примесей только в состоянии возвышенности и просветления, а значит, достигнуть своего подлинного равновесия и очистительного спасения в раскрытом виде можно только в момент своего преображения или завершения.
А это дается в полном единстве со своим целым законоприемлемым миром, со своей средой, которая приходит в дарах ее собирания через высшую неразрушимую гармонию как сама жизнь или условия благ ее, достигая которую не разграниченно то и унаследуется весь мир и природа явления своего покоя и жизни мира.
Есть те, кто стремится удержать среду в рамках мира и хозяйствуя его жизнь достичь совей судьбы или гармонии в мире и чистоте и так непорочно войти в радость своего покоя, разделяя первичное с совершенным.
Есть те, кто строит контакты между собой, вещами и Творцом, постигая его по течении событий, но не прибегая к первичному и конечному, сохраняя лишь собственное.В любом случае остается самое главное – это исследуя Творца и его пути, искать гармонию уже здесь приближая в современном вечное и совмещая в обычном общее и конкретное уже сейчас быть в том благе, которое хоть немного, но более или менее разрешает исцу разделить истину Бога между ним и средой его восприятия в естестве мира самого человека.
Когда-то мир преобразится в Рай.
Но перед тем пройдет Суд Божий.
Дабы растворить перед миром вселенную и облагородить ее, Бог сотворит труд воспитания живущих в ней, но даже тогда он захочет показать живым в мире свою любовь к ним и сделать их жизнь общим праздником, соединением их сердец и умиротворением страстей.
И старый мир преобразится в нем, воссияет свет Божий, тени расступятся перед теплом его лица, и плоть покорится слову, а всякий плод будет податен в руке, просящей его, как лекарство пробуждает от сна к жизни тех, кто в немощи удален от мира и не может возрадоваться рождением своим.
И труды будут бодры и явны, ибо с момента усмирения стихий, как во дне от ночи уходит холод, так и в добре наступит мир и уйдет нужда, и блага будут свободны как светила совершают свой ход на небесах.

Что такое путь стяжательства.
Если есть путь созидания, служения, либо просто общения.
Стяжательство – берет свои корни самоусовершенствования, от созерцания, посредственности, самоотречения, состязания, прикладной деятельности и самоостаточности, синтетики и относительности.
По своему роду это собирательство и рассуждения только экспериментальность.
Если вера от слышания приносит результат, то вера от видения – маленькая вера дает компромисс, не закон, а опыт – сравнение.
Однако сей труд есть не действие, но заместительство не процесс, но участие.
Изучая приходящую славу и прикладную деятельность, можно заключить, что от присутствия духа и наличия мудрости – это сочувствие праведной силе и искренность в отношении откровения.
Сознавая одно общее равномерное обстоятельство в отличие от конкретных качеств. Можно представить готовность к чувственному расположению в том смысле, что некая наука чаще встречается с состоянием абсолюта, где есть прямая и совершенная потребность в полном и вечном начале и благах высшего уровня, то есть где общие формы теряют реальный смысл и есть необходимое влияние монолита, минуя оболочку не вещи или предмета, а уже самого тела, которое приходит во власти стихии или мира личности, впечатляющего собой среду восприятия.
Итак, если не ценятся в ряду случаев жизнь, власть, закон, или сама гармония как труд, мудрость, красота, то принимается во внимание сама практика индивидуума, который стяжает необходимое присутствие самого лица, приходя к неоспоримости авторитета самой личности.
Тут уже терпение и вера как сама культура или ее блага, но только в личном свете и под сильным прессом страстей в габаритах.

Что значит плоды духа – это труды в вере.
Не значит ли, что труды в вере это труды превыше чем труды во плоти.
Нивы духовные – это со всех сторон злачные зерна колосьев культуры по законам мира и по нравам его.
Но трудиться о вере – это труд не такой, как о хлебе насущном.
Ибо ради плоти Бог создал краеугольный камень, так как опершись о слово, плоть разрешает дух.
И бережа дух, она бережет благо, которое как закон невидим, так невидим и мир, а по вере дух и есть мир как жизнь, но только вечная.
Не виды, но зная его, в это войти можно только венчаясь в любви с этим миром, как на семейном пире.
Вот поэтому во благо церкви и есть родство с миром избранного.
Что само по себе плоды веры и благодать духа – от даров Божиих.

Высокая и крепкая гора сокровенная и величественная – глубинная вселенная.
Пылающий кристальный крест на ее вершине – царство совершенства и мудрости Божией, выходящей из недр ее.
Дымка тумана и воды у подножия ее – это времена и нравы, ходящие по путям ее.
Звезды и радуга – плоды и пути промысла Божия, а также солнце – это благодать Бога и мир небожителей на небесах.
Юноша и старец, встретившиеся на берегу реки и рассуждающие о царстве мира и смысле жизни – Бог и человек, мир и закон, стихия и среда, бездна и царство, совершенство и хаос.
Вертеп у дороги – город и мост через реку, а также путники, ходящие и собирающие в саду у города плоды и ветви и зажигающие костер, а также белые одежды и цветы в венках на головах играющих на гуслях.
Это завет Божий с человеком и вера его как дела его трудов перед Богом и знание человека путей Божиих.
Все же ценным как исповедь о том, что это поклонение имени Его.

Личное просветление и совершенствование
Постижение тайн вселенной
Благородный порядок вещей
Неискусное естество
Богатый внутренний опыт полезной жизни.

Вера от слышания – рассуждение, созидательный труд во благо мира.
Родство с Богом посредством подвизания в добродетели – поиски и исповедь царства небесного.
Гармония вселенной общение с Богом и естество протечения жизни.
Служение обществу во благо ближнего.
Испытание воли отрешено благ мира и борьба с внешним открытым страстям хаосом.
Самообладание и самостоятельность, самовыражение, самоутверждение и самодостаточность., самовоспроизведение и ориентация.
Хозяйствование мира и этикет праздности
Наука, искусство, политика . – смежность.
Классика и мифология – гуманизм.
Натурализм и мировое господство
Материальная стабильность – нравственная универсалия.
Личные блага – медиум – чувственная утонченность. Авторство – историчность.
Раскрытие вселенной – покорение мира
Нравственное очищение – преображение материальных благ в гуманные формы жизни созерцательного типа.
Индивидуальное творчество и общественное процветание.
Эволюция, Революция, Прогресс.
Реформация, обновление, Возрождение.
Между «жизнь под скорлупой» – и «свет в бездне».

Определение массам о монолите.
Аттестация зрелости – не по материальному благополучию, а по духовному раскрытию и нравственной грамотности.
Жизнь в законе и благочестии в стяжании благодати Божией и поклонению имени Бога.

«Может ли Бог создать такой камень, который бы не в силах был бы поднять?»
Это идол – марионетка.
Такой камень был бы хрупок для него, как вещи, и должно быть очень горяч, так как сам по себе мог бы притягивать и передвигаться, а ,значит, он стал бы парить как бы над твердью.
Но даже тогда он мог бы его разбить и делать это с камнем как с барьером.
Таким каким есть закон о добре и зле во Вселенной.
Сколько Ангелов умещается на конце иглы? Ведь у иглы есть ушко.
СначалаИудеямПотомЭллинамДля иудеевЭто соблазнА для эллиновЭто безумие Иудеи ищут знаменияКоринфиане – силыА эллины ищут истинуДух добр, плоть немощнаКого бью и наказываю, тогоЛюблюПусть познают Кто естьГосподь испытывающийСердца и внутренности
Страшно попасть в руки Бога живого.
Если кто исповедает меня перед малыми сими
Того я исповедаю перед ангелами моими.
Что тебе с того, что если мир обретет, а душу свою потеряет.
И какой выкуп дали за душу свою.
Мудрость мира сего безумие в очах Божиих
Немудрое Божие мудрее мудрого мирского.
Благодарю тебя, Боже, что ты скрыл
Сие от мудрых и разумных мира и дал это сиротам и убогим.
Если кто обретет душу свою, тот ее потеряет.
Если кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот обретет ее по мне и Евангелию.
Пойдите и научитесь, что значит милости хочу, но не жертвы.
Верующий в меня не осуждается, но спасается и имеет жизнь вечную, а неверующий уже осужден.
Не смерти Бог хочет от грешника, а покаяния.
Господи да минует меня чаша сия.
Но впрочем не так как хочу я но как хочешь ты.
По вере вашей да будет вам.
Да запретит тебе Господь.
Даров взяли, даром и давайте.
Никто так не благ, как один Бог.
Естеством своим закон твори.
Побеждайте малой кровью.
Сатана молил Отца моего, чтобы
Сеял вас как пшеницу, но я умолил
Отца моего, чтобы не было так.
И если бы Господь не сократил те дни,
То не спаслась бы ни одна живая плоть,
Но ради избранных Господь сохрани те дни,
Когда Евангелие будет проповедано
По всему свету, тогда будет конец.
Когда возметется от среды удерживающий,
Тогда откроется человек греха, сын погибели.
Вот вы радуетесь, что вам дано знать тайны
Царствия небесного, но не тому радуйтесь,
Что все это есть у вас, а тому, что имена ваши
Вписаны в книгу жизни у Агница.
Вам дано знать тайны царствия небесного
А сии внешни все в притчах.
Господь поставил человека во Христе
Выше Ангелов и дал ему познать то, чего
Хотели бы познать и Ангелы.
Ты Симон, Петр камень.
И на сем камне я воздвигну
Церковь мою и врата ада
Не одолеют ее.
Вам даю ключи царствия
Небесного, что свяжите на земле,
То будет связано на небе, что разрешите
На земле, то будет разрешено на небе.
Есть те, кто строит на соломе
Есть те, кто строит на дереве
Есть те кто строит на драгоценных камнях
Есть те кто строит на серебре
Есть те кто строит на золоте.
Основание же у всего камень,
Но крепость всего проверит огонь
Впрочем, то, кто строит на соломе
И дереве, спасутся, но как бы из огня.
Во царствии небесном не женятся
И заму не выходят, а пребывают как ангелы на небесах.
Что создал Бог, того да не разрушит чевлоек.
Что Бог очистил, того ты да не почитай нечистым.
Не того, кто бы оставил свое
И в своей жизни не получил более
Собственного. А в жизни будущей
И самой жизни вечной.
Поколебал землю, поколеблю и небо.
Господь не требует служения
Рук человеческих, ибо во храме
Нерукотворном живет.
Не хлебом насущным будет
Жить человек, а всяким словом, исходящим
Из уст моих.
Одному Богу служи и ему поклоняйся.
Мне отмщение аз воздам.
Се творю все новое.
Нигде так не бесчестят пророка,
Как в своем отечестве.
Со времен рождения Иоанна-крестителя
Не восставало более рожденных от жен.
Но малый во царствии небесном больше его.
Если кто не родится свыше, то
Не может принять царствия небесного
Как не от креста и Евангелия.
Так Господь возлюбил мир, что сына
Своего единокровного дал во искупление,
Дабы верующие в Него не погибли, но спаслись
И имели жизнь вечную.
Не к праведным пришел Христос, но к грешным,
Дабы призвать падшее и спасти погибшее к покаянию.

Стройным полем возвышались хлеба
Среди них моля роза тихо цвела
Моя роза, мой плод, мое солнце, моя
Молодая звезда.
В ярком солнце себя не жалея цвела.
В диком ветре точа аромат
Выливая из бутона нектар, а не яд.
Выбирая из трав и деревьев свой сад.
Одиноко анлела в лугу в нежной зелени
Круга в жару.
Благосклонно склоняясь перед птицей в лету.
Ее лепестки словно руки вверху
Собирали в небесной шири росу.
Стройный стебель как лира, алел нежным
Теплом он к кусту тяготел.
Грозно строй выставляя шипов, он
Дрожал над малейшем листом в тишине
Не верил жестокой стихии войне
В своем сердце, бутоне собирая тепло
Он как лик прозревал в пелене.
Моя роза цвела поцелуем в тиши
И ее полусон полуявь как голубь возвышались
Над нею вдали.
В неразгаданной сути молодой острой
Страсти любви – незнакомая поступь
Далеких миров, сквозь закрытые
Веки очей, бросали короткие взгляды
Любви. Мое сердце как роза цвела и в своей
Дивной стати пламенея дышала
И как реки нектаром текла.
И в суе словно рыба явно по грезам
Плыла. И как тать свою свежесть
Умиленно лила.