Александр Воронин
(УСТАРЕВШАЯ ИНСТРУКЦИЯ)
Предупреждение.
Патриотов прошу дальше не читать,
все равно не понравится.
Погадаю я на картах,
Карты правду говорят!
Предисловие.
В конце восьмидесятых годов, в телевизионной программе
«Взгляд»,промелькнул эпизод: корреспондент пристает на улице к прохожим
с вопросом: «Какая у Вас мечта?», и в ответ одна молодая женщина,
полушутя, крикнула в телекамеру: «В Америку хочу!»
Не думаю, что женщина эта была «подсадной уткой». Также ясно, что ни
один кадр не мог появиться на советских телеэкранах случайно, без так
называемого «согласования». И «мальчики из «Взгляда»» – вполне
кагебешные ребята, причем некоторые даже во втором поколении. Третьего
поколения тогда почти не было, - об этом в свое время позаботился
Сталин.
КГБ хорошо знал (и знает!) настроения людей. Показанная сцена –
иллюстрация к той информации, которую хотел он вдолбить в упрямые
головы сидевших на самом верху и давно уже не видевших и не слышавших,
что происходит в стране.
А в стране в это время половина сознательного населения мечтала уехать
за границу. Небольшая часть мечтавших даже предприняла некоторые шаги в
этом направлении. Небольшая часть из предпринявших некоторые шаги зашла
в своих попытках достаточно далеко. Небольшая часть из зашедших в своих
попытках достаточно далеко смогла, действительно, уехать за границу. И
уж совсем немногие из уехавших за границу смогли там остаться. Но даже
из тех, кто смог остаться, мало кому удалось не сбиться в русскую кучу,
а адаптироваться и стать частью новой страны. Надеюсь, что к числу тех
немногих принадлежу и я.
Глава первая.
Казенный дом
- Мне поручено сообщить, что решением Верховного Совета Союза
Советских Социалистических Республик Вы лишаетесь советского
гражданства. Прошу сдать паспорт и военный билет.
В голосе Елены Ивановны звучал не просто металл, но и демонстративное
презрение. «Видимо, так ее проинструктировали,» - подумал я.
Елена Ивановна возглавляла местный ОВИР и по долгу службы встречалась и
беседовала со мной уже несколько раз. На встречи эти я ходил с
удовольствием и говорил обо всем, что в голову придет. Елена Ивановна
почти всегда со мной не соглашалась, сдержанно и серьезно отстаивала
правоту официальной точки зрения. В то время я наивно и горячо
ненавидел коммунистов и как-то случайно в разговоре ляпнул:
- Коммунистов можно разделить на две группы – дураки и сволочи, и еще неизвестно, какая из них хуже.
От обиды у Елены Ивановны задрожали губы:
- Я восемнадцатилетней девчонкой вступила в Партию, и тогда это был самый счастливый день моей жизни. Так кто же я по-вашему?
Из наших разговоров я давно понял, что интеллектуальной глыбой она не
является, кроме того я знал также, что она берет взятки, и даже знал
людей, которые ей взятки давали. Но сказать честно: «Немного от первого
и чуть побольше от второго» я, конечно, не мог. Если каждый будет
говорить мне в лицо, что он обо мне думает, может быть, и я буду
слышать одни оскорбления.
Подошла секретарша забрать мои документы. На этот раз мы были в
кабинете не одни. Кроме секретарши, обычно сидевшей в «предбаннике» и
контролирующей поток желающих получить визы, здесь находился мрачный
немолодой мужчина. Не знаю, кто это был. Мне его не представили, а сам
он до конца не произнес ни слова.
Я торопливо зашарил по карманам в поисках паспорта и военного билета.
Как разволнуюсь, так становлюсь суетливым. Военного билета было не
жалко. В свое время пришлось потратить много сил, чтобы уклониться от
армии. И теперь в голове у меня мелькнула приятная мысль – «Больше уже
не «забреют»». А вот паспорт отдавать не хотелось. «Молоткастый и
серпастый» хоть и звучит как «зубастый и клыкастый», но он был как бы
частью меня самого.
Взамен мне дали тусклую книжечку маленького формата с названием
«Удостоверение лица без гражданства». Все записи в ней были сделаны на
двух языках – русском и, почему-то, французском. Я подумал, что это,
наверно, с тех времен осталось, когда французские гувернантки учили
детей русских дворян, и тихонько, про себя, рассмеялся. Нервное
напряжение отступило.
Елена Ивановна теми же брезгливо-презрительными интонациями зачитала,
каких прав и обязанностей я лишаюсь. Меня это больше не волновало. В
советской талонной системе я получал главный талон – на свободу.
Глава вторая.
Пустые хлопоты
Для отоваривания любого талона надо выстоять очередь. Самая
длинная очередь была в американское посольство. Состояла она , в
основном, из веселых парней моложе тридцати и серьезных женщин за
сорок. Парни галдели, смеялись, некоторые небрежно обнимали подруг.
Женщины были молчаливы, одиноки и, явно, страдали от избытка
религиозности и подозрительности. Вокруг очереди как слепни вокруг
коровы кружились непонятные личности – кто-то что-то предлагал, кто-то
за кем-то следил, а кто просто глазел на всё это, наслаждаясь
круговоротом жизни.
Через два часа томительного ожидания подошла и моя очередь заглянуть в
заветное окошко. Там я увидел усталую девушку, которая вежливо
улыбнулась и сказала с легким иностранным акцентом:
- Слушаю Вас.
- Вот, - я протянул ей свое удостоверение, - Я – Лицо без
гражданства и хотел бы выехать в США. Что для этого нужно сделать?
Девушка посмотрела на меня с недоумением:
- Отсутствие гражданства – это Ваша личная проблема, и права на
въезд в Соединенные Штаты оно не дает. До свидания. Следующий.
Такого удара я не ожидал и, не представляя, что делать дальше, отошел от окна.
С минуту растерянно смотрел на очередь, потом вздохнул и подумал:
«Ничего, посольств и консульств много, а я один». Шутка в стиле
советской продавщицы была не очень удачной. Но шок прошел, я был готов
действовать дальше.
У немецкого посольства топтались даже две толпы, которые между собой не
смешивались. Как я потом выяснил, одна состояла из интеллигентных
евреев, вторая – из казахстанских немцев. Интуитивно я пошел сразу к
первой. Высокий парень с ироничной улыбкой объяснил мне, что Германия
евреев «принимает», и они ждут, как их запустят вовнутрь и раздадут
анкеты.
- Я не еврей, а лицо без гражданства, - смущенно сознался я.
- Не знаю, - с сомнением сказал парень, - тебе надо у них спросить.
И он показал на двух работников посольства, стоявших около толпы казахстанских немцев.
В отличие от усталой американской девушки немцы были вежливы и
терпеливы, но совершенно не говорили по-русски. Тут же какая-то
бабушка, выделенная толпой за знание немецкого, добровольно выполняла
обязанности переводчика. Результаты переговоров были печальны. Ни среди
русских немцев, ни среди евреев родни у меня не было, а, значит, не
было и шансов уехать в Германию.
Я медленно шел вдоль длинного ряда «Мерседесов» и «Фольксвагенов» с
оторванными московской шпаной эмблемами и думал, что делать дальше.
Уже без какой-либо надежды, чисто из любопытства, я пришел к канадскому
посольству. Толпы здесь вообще не было, зато стоял бдительный
милиционер. Доблестных советских милиционеров я не видел, к счастью,
уже больше десяти лет. Говорят, они сильно изменились, и нынешний,
прежде чем задать вопрос, для начала пару раз стукнет тебе по почкам.
Врут, наверно. За весь период моей бурной юности я знал только один
достоверный случай милицейского рукоприкладства. Рассказал его мой
тогдашний друг Сашка Глухов, которого я не видел уже двадцать шесть лет.
На одной из вечеринок у Сашкиного знакомого украли дорогую ондатровую
шапку, и всех участников этой вечеринки вызывали к следователю. Подошла
и Сашкина очередь. Следователь встретил его приветливо, предложил сесть
напротив, потом включил настольную лампу, направил ее Сашке в глаза и
прежним приветливым голосом сказал:
- Ну, рассказывай, кому ты шапку продал.
- Не брал я ее, - удивился Сашка.
Тогда следователь неспеша привстал, перегнулся через стол и вдруг сильно и резко ударил Сашку ладонью по лицу.
Сашка заплакал.
Следователь был неплохим психологом. С минуту он смотрел на плачущего
восемнадцатилетнего студента из благополучной семьи, потом сказал:
- Ладно, можешь идти. Но если ты чего-то знаешь, а нем не говоришь, - привлекём за соучастие.
Это «привлекём» запомнилось Сашке очень надолго.
Милиционер около канадского посольства заметил мои виражи и вежливо спросил:
- Вы чего-то ищете?
- Нет, - ответил я простодушно, - я лицо без гражданства и хочу узнать, есть ли возможность выехать в Канаду.
- Лицо без гражданства? – вопросительно повторил милиционер, - Покажите-ка Удостоверение.
- Пожалуйста, - я протянул ему книжечку.
Милиционер опытным взглядом сличил меня с фотокарточкой, потом перелистнул страницу:
- У тебя нет разрешения на въезд в Москву, - он перешел на ты.
- Какого разрешения? – я понял, что влип и испугался.
- Тебе что, не сказали, что без разрешения ОВИРа ты не имеешь права отъезжать более пятидесяти километров от места прописки?
- Нет! – прикинуться лопухом всегда был лучший способ поладить с
милицией. Не любят они умников. Еще в студенческие годы было известно –
попался поддатый – изображай колхозного тракториста, иначе будут
неприятности с деканатом.
Милиционер еще раз перелистнул в удостоверении страничку.
- Так у тебя и прописки нет!
- Мне его только выдали и ничего не объяснили, - продолжал я испуганно играть свою роль.
Милиционер внимательно посмотрел на меня. Кажется, он все понял, но раскручивать дело ему было просто лень.
- Немедленно возвращайся домой и приведи свои документы в порядок, -
благодушно сказал он и величественным жестом вернул удостоверение.
- Ага, спасибо, - я постарался побыстрее уйти из поля зрения
проницательного милиционера. Сержантские погоны не соответствовали его
сообразительности и с самого начала ввели меня в заблуждение.
Глава третья.
Червовый интерес
Месяца через три стало ясно, что легальных путей выезда из СССР не
существует. Нужно искать что-то другое. После некоторых размышлений я
решил купить приглашение в одну из стран бывшего соц. лагеря ( в то
время такими приглашениями в Москве торговали, нелегально, конечно ), а
затем перебраться дальше на Запад. Но сначала надо было найти деньги на
покупку «липового» приглашения. Чтобы обсудить проблему, вместе
подумать и, может быть, что-нибудь придумать, я зашел к брату. В то
время у него денег было не намного больше чем у меня. Это потом, при
Ельцине, он быстро разбогател – завел личного шофера, стал спонсором
какой-то спортивной команды, а его жена опубликовала в местной газете
статью под названием «Как я стала женой миллионера».
Была у брата одна ценная вещь – фотоаппарат «Зенит TTL» с объективом
«Гелиос 44». Стоил он тогда 240 рублей, то есть примерно месячную
зарплату. К тому же просто так его не купишь – дефицит.
-Слушай, - сказал я ему немного смущенно, - подари мне «Зенит», я его в
Москве на приглашение сменяю. А тебе потом «Поляроид» пришлю.
Брат за всеми моими рывками и попытками наблюдал без особого одобрения,
но в помощи никогда не отказывал. Вот и сейчас он сказал только одно
слово – «Бери», а что при этом подумал, я не знаю. «Поляроид» я передал
со случайным знакомым через полтора года, раньше не получилось.
Знакомый этот жил в Харькове, Украина тогда уже во всю отделялась, и
переслать фотоаппарат по почте он не рискнул, а в Россию поехал только
через год. К тому времени, когда «Поляроид» дошел до брата, такая
мелочь его не интересовала. На просьбу дать взаймы денег он мог
ответить: «Возьми в ящике стола стопку в два сантиметра».
По дороге домой, уже с фотоаппаратом, я привычно заглянул в магазин
«Электрон». Заходил я туда два – три раза в неделю – посмотреть
радио-фотоаппаратуру и потолкаться в отделе грампластинок. Техническими
новинками советская промышленность баловала нас редко, но в музыкальном
отделе могла улыбнуться удача. Улыбка эта иногда была очень скромной (
Джеймс Ласт «Танцуем без перерыва»), а иногда и щедрой (Джон Леннон
«Имеджин»). На этот раз в пластинках ничего интересного не было, зато в
фотоотделе появилась вещь, о которой я раньше и не слышал – конвертер
на объектив «Гелиос 44». Если его привинтить на теперь уже мой «Зенит»,
то обыкновенный «Гелиос» превращается в мощный телеобъектив. Суеверно
рассудив, что совпадения случайными не бывают, я выложил за конвертер
сорок пять рублей.
В Москве, по знакомой тропинке, я пришел к американскому посольству. Из
кучи толпящихся там подозрительных типов я выбрал, на мой взгляд,
наименее подозрительного.
- Дело есть, не можешь мне помочь? – с озабоченным видом сказал я ему.
- Какое? – спросил он недоверчиво.
- Нужно приглашение, лучше всего в Чехословакию.
- В Чехословакию как раз легче всего сделать, - обрадовался парень и добавил: - А сколько дашь?
- Фотоаппарат дам, «Зенит TTL», еще конвертер к нему есть. Смотри,
приворачиваешь вот так, - я закопошился с объективом, - и объектив
становится телеобъективом, приближает, как бинокль.
- Дай гляну, - заинтересовался парень.
Я протянул ему «Зенит». Он осторожно и неловко взял фотоаппарат двумя
руками и, прищурив один глаз, другим заглянул в видоискатель. Результат
ему, явно, понравился и, осваивая новую игрушку, он начал «стрелять»
объективом в разные стороны.
- Я его, пожалуй, себе оставлю, - вполголоса сказал парень, а затем громче, обращаясь ко мне: - Пойдет.
- Нет, я его тебе сейчас не дам, только после приглашения, - испуганно возразил я.
- Извини, я просто подумал, что не буду потом фотоаппарат продавать, а себе оставлю. Давно хотелось фотографией заняться.
По тому, как парень смущенно оправдывался, я понял – не обманет. И
когда он сказал, что для оформления приглашения ему нужен мой паспорт,
я без колебаний отдал свое «Удостоверение лица» незнакомому человеку,
понятия не имея, ни где он живет, ни как его зовут. Мы просто
договорились встретиться завтра в этом же месте и в это же время.
И, действительно, на другой день, когда я подходил к посольству, парень
был уже там и крутил головой во все стороны, не зная, откуда я
появлюсь.
- Привет, - сказал я ему как старому знакомому. - Ну что, всё получилось?
- Порядок, - ответил он солидно. - На, держи.
Он протянул мне «Удостоверение лица» и большой, сложенный вчетверо,
лист бумаги. Я развернул его. Это было приглашение на мое имя от
неизвестно, существующего ли на этом свете чеха. Внизу, справа на
листе, стояла маленькая круглая печать светло-коричневого цвета.
- Вот спасибо, - обрадовался я, - получай «Зенит».
- А где приставка к нему? – спросил парень подозрительно. Кажется, он
доверял мне намного меньше, чем я ему. Конвертер лежал у меня в
кармане, и, разглядывая приглашение, я забыл про него.
- Ах, да, извини, - я отдал конвертер. – Надеюсь, приглашение не фальшивое.
И, видя, что парень сделал обиженное лицо, я добавил для смягчения ситуации:
- Знаешь, в этих делах я совсем не разбираюсь.
- Ты можешь идти в посольство и получить визу. Хоть сейчас, - парень все-таки обиделся.
Но совет был хороший, и я пошел в чешское посольство. Впрочем, тогда оно было еще чехословацкое.
В приемной посольства сидела странная семья. Судя по самодельным
родинкам над переносицей, скорее всего, это были индусы. Муж, жена,
двое детей – мальчик и девочка – лет, примерно, восьми и десяти. Но как
они были одеты! За советское время мы привыкли, что иностранец в СССР –
это или человек состоятельный (бизнесмен) или, по крайней мере,
способный в течение двух недель изображать состоятельного (турист). Так
бедно одетых иностранцев я раньше никогда не видел. На мужчине были
четырнадцатирублевые брюки, какие носят только старики в деревнях, и
наидешевейшая куртка, какие вообще никто не носит. Точно в такую куртку
была одета и жена. Дети – как детдомовские, или даже еще хуже. Причем,
вся одежда была новая, с иголочки, только что купленная в каком-то
магазине уцененных товаров. Какими судьбами занесло их из теплых краев
в холодную апрельскую Москву, и что они делают в чехословацком
посольстве?
В приемном окошке посольства показалась симпатичная сотрудница, и индус
быстро, с робкой улыбкой, подошел к ней. Девушка что-то сказала ему и
отрицательно покачала головой. Улыбка у индуса пропала. Он взял у
девушки свои документы, вернулся к жене и тихо повторил только что
услышанную фразу. У женщины на лице появилось отчаяние.
- Слушаю Вас. - девушка в окне обращалась ко мне. Нечего на чужую трагедию глазеть, своей драмы хватает.
- Мне визу. В Чехословакию, - я постарался, чтобы моя улыбка не была похожа на улыбку индуса.
- Вы как хотите- по приглашению?
- Да, вот приглашение и удостоверение личности.
Девушка с интересом посмотрела на «Удостоверение лица», а потом внимательно на приглашение. Я перестал дышать.
- Когда Вы хотите поехать в Чехословакию и на какой срок?
- Через месяц. Думаю, дня три мне хватит. Вы знаете, гостям рады два раза – когда приедут и когда уедут.
Короткий срок и не сразу, а через месяц, я выбрал не случайно. Это
менее подозрительно, чем виза с сегодняшнего дня и на максимальный срок.
- Подождите минутку, - девушка улыбнулась на мою шутку и скрылась где-то в глубине.
Я отвернулся от окна, чтобы перевести дух и успокоиться. За время моего
разговора с девушкой в приемной появился еще один человек – парень лет
двадцати пяти, в дорогом джинсовом костюме и эффектных кроссовках на
толстой белой подошве. Он стоял позади меня и вежливо ждал своей
очереди.
- Пожалуйста, - вновь услышал я в окошке. Симпатичная девушка
продолжала улыбаться. В одной руке она держала приглашение, а в другой
– раскрытое, чтобы я мог видеть стоящую там визу – «Удостоверение».
- Спасибо, - почему-то грустным голосом сказал я и забрал документы. Путь на Запад был открыт.
Пока я аккуратно упаковывал свои документы во внутренний карман, парень
подошел к приемному окошку, о чем-то по-чешски поговорил с девушкой,
поблагодарил ее – это, кажется, на любом языке понятно – и быстро
вышел. Я поспешил за ним.
- Извините, - я догнал его метров через сто. Парень остановился и вопросительно посмотрел на меня.
- Я Вас видел в Чешском посольстве и через месяц еду в Чехословакию. Не могли бы Вы мне помочь купить доллары?
- Сколько Вам нужно и по какой цене? – деловито поинтересовался парень.
- По двадцать пять рублей за доллар. Десять долларов.
Парень достал кошелек, вынул десятидолларовую бумажку и протянул мне.
- Согласен.
Моя зарплата за последний месяц – десять новеньких четвертных – перешла
к чеху. Он их с удовольствием пересчитал, похрустывая купюрами, положил
в кошелек и удалился быстрой спортивной походкой, слегка пружиня
шикарными кроссовками.
У меня осталось два рубля бумажками, тридцать семь копеек мелочью и
билет на обратную дорогу – из Москвы домой. Это будет мой последний
билет на обратную дорогу, купленный в Советском Союзе, и, вообще, на
следующие десять лет – последний билет назад. Мне предстоит купить еще
много билетов, но все они будут в одном направлении – вперед.
Глава четвертая.
Дальняя дорога
В самую главную поездку своей жизни – навсегда из СССР – я решил
отправиться налегке. Никаких чемоданов, сумок или пакетов. Один
старенький дипломат, в котором кроме электробритвы, зубной щетки и
белья уместились еще подготовленные на продажу три
двухсотпятидесятиграммовые чекушки «Столичной», маленький складной
«дорожный» утюг и женские часики на красивом браслете. «Дипломат»
надулся, как барабан, но закрылся. Немного подумав, я его снова открыл
и положил в верхний карман две тоненькие тетрадки со стихами. Хотел
было еще и книгу Варгаса Льосы «Зеленый дом» (серия «Мастера
современной прозы») положить, но «дипломат» взять его отказался.
Одна из тетрадок - со стихами Эдуарда Лимонова – была написана моим
корявым почерком. За несколько лет до того я услышал по радио «Свобода»
необычные, буквально загипнотизировавшие меня стихи. Минут через десять
догадался нажать кнопку записи у магнитофона. Потом, с магнитофонной
записи, переписал их в тетрадку и тысячу раз перечитывал, наслаждаясь
необычной мелодикой, хотя давно знал всё наизусть.
А вечер замедленно в России происходит,
Брат поднимается и через дверь выходит.
А сестра растрогана собственным пением,
Слеза покатилася, мешается с зреньем.
«Глубокие» знатоки поэзии и «продвинутые» эстеты могут, конечно,
презрительно сморщить носы, но для меня Лимонов открыл дверь в поэзию,
за что ему навсегда спасибо. По его собственному признанию, стихи он
бросил писать в начале восьмидесятых потому, что понял – лучше
Бродского не напишет. Можно спросить, что это он вдруг вторым поэтом
быть отказался, а сто тридцать вторым прозаиком – согласился. Ответ
простой – стихи не принесли ни денег, ни славы, а на гонорары от
романов можно жить. Даже остается немного на удовольствия, например, на
собственную партию. Ну так захотелось в вождя поиграть, никаких денег
не жалко!
Вторая тетрадочка – совсем маленькая книжка серии «Библиотека
«Огонька»» – Александр Еременко «Добавление к сопромату». Купил я ее
случайно, в каком-то газетном киоске, и с тех пор с ней не расставался.
Даже на работу, в школу, приносил и ученикам на уроке читал. Преподавал
я историю в старших классах, а не литературу, и чтение стихов было не
совсем по делу. Я приходил в класс и, вместо объяснения нового
материала, доставал из портфеля тетрадочку, раскрывал наугад и начинал
читать вслух:
В глуши коленчатого вала,
В коленной чашечке кривой
Густая ласточка летала
По возмутительной кривой.
Ученики ничего не понимали и только недоуменно переглядывались. В другом же стихотворении
Туда, где роща корабельная
Лежит и смотрит, как живая,
Выходит девочка дебильная,
По желтой насыпи гуляет.
некоторые девочки принимали слово «дебильная» на свой счет и обижались.
До сих пор, время от времени, я предпринимаю попытки чтения вслух
стихов Еременко своим знакомым. Результат примерно такой же, как более
десяти лет назад, в период моего учительствования. Послушайте и вы,
честное слово, в последний раз.
Что с того, что я не был здесь целых одиннадцать лет?
За дорогой осенний лесок так же чист и подробен.
В нем осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин
у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.
Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване,
там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредет моя мать то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.
Я там умер вчера, и до ужаса слышно мне было,
как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,
и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
лошадиная сила вращалась, как бензопила.
Пышных проводов и глупых гулянок по поводу предстоящего отъезда мы
устраивать не стали. Даже не стали никому говорить. Получится – потом
узнают, а нет – к чему лишние разговоры. Единственное исключение – я
ездил к родителям. Попрощаться. Это будет последняя встреча с отцом. Он
умрет через три года в возрасте шестидесяти лет. В тот день я не смог
утром поехать на работу – у моего автомобиля неожиданно полностью
разрядился и даже осыпался на короткое замыкание вполне исправный до
того аккумулятор. А через несколько часов из России позвонит брат и
скажет, что сегодня утром умер отец. Остановилось сердце.
Более трех тысяч километров разделяли меня с севшим аккумулятором и
моих родственников, оплакивающих так рано ушедшего хорошего человека, у
которого было много друзей и просто не могло быть врагов. Царство ему
небесное!
В день моего отъезда у дочери было хорошее настроение. Она твердо
знала, что скоро поедет к папе в другую страну, где ее ждет новая,
интересная жизнь. Я тоже в это верил. К сожалению, из огромного числа
возможностей чаще всего реализуются самые неблагоприятные.
Мы с женой проводили дочку в школу- она училась во вторую смену- и
поехали в город. Побродили по парку, посидели на скамейке перед
фонтаном, пообедали в кафе «Солнце» и потихоньку дошли до вокзала. Я
вдруг заметил, что выражение печали у нее на лице сменилось на
безысходность и отчаяние. Ни она, ни я не знали, куда я еду, в какой
стране окажусь, и когда мы снова встретимся. Я сказал ей, что если у
меня не получится вызвать ее к себе, то к следующей осени я вернусь.
Она не поверила и заплакала.
Последнее, что навсегда осталось в памяти: она стоит на перроне –
скромная серая юбочка, вязаная коричневая кофта, дрожащие от
беззвучного плача плечи, текущие по щекам слезы и огромные, потемневшие
от горя, глаза. Я стоял в вагоне, прижавшись лицом к оконному стеклу, и
тоже плакал.
Поезд тронулся.
Лет десять спустя, в небольшой семейной ссоре, жена вдруг вспомнит этот
мой отъезд в неизвестно куда и скажет полным обиды голосом:
- Я тебе это никогда не прощу.
В Москве нужно было быстро пересесть в пражский поезд, так что я едва
успел в привокзальном буфете купить две банки рыбных консервов и батон.
Закупленное продовольствие решил сохранить как неприкосновенный запас
на самый крайний случай, а до Праги кормиться в вагоне-ресторане –
проесть оставшиеся двадцать восемь рублей.
В одном купе со мной оказались двое сотрудников, точнее, сотрудник и
сотрудница, какого-то «отраслевого издания». Название журнала я забыл –
то ли «Столичное свиноводство», то ли «Проблемы внутреннего
строительства», то ли что-то подобное.
Мужчина был молодой, около тридцати, невысокий, широкий, с крупными
волосатыми руками и начавшим уверенно расти животом. Женщина, напротив,
очень худая, высокая, немного сутулая, чем-то напоминающая покойного к
тому времени члена Политбюро Суслова. Определить ее возраст оказалось
непросто. Скорее всего, около сорока, но ошибка могла быть на десять
лет в любую сторону.
С попутчиками мне повезло. Во-первых, они оказались приятными и
интересными собеседниками, а во-вторых, точнее, даже во-первых, они
взяли в дорогу такое количество продовольствия – всевозможных вареных
куриц, колбасы, консервов, паштета и прочая, и прочая – что ходить в
вагон-ресторан мне уже было не нужно. Чтобы не совсем чувствовать себя
нахлебником, я покупал на всех троих чай у проводника.
С нами ехала еще одна женщина лет тридцати пяти. Она вышла замуж за
чеха, работавшего у них на заводе, и теперь переезжала к нему, с
огромным количеством сумок и чемоданов разного размера. На ПМЖ – как
пишут чиновники в своих документах. Наших разговоров о последних
публикациях в «Новом мире» и «Знамени» она поддерживать не могла и
почти все время проводила в соседнем купе.
Сотрудники отраслевого журнала (кажется, он все-таки назывался «
Мелиорация и ДОСААФ ») собирались изучать в Праге зарубежный опыт.
Подобные командировки хорошо дополняли не слишком развитый в советское
время иностранный туризм. Конечно, приходилось ограничиваться, в
основном, соц. странами, но зато за казенный счет. Как стали говорить
несколько позже: «Халява, сэр».
Я вызывал у них интерес тем, что уклонялся от ответа, куда и зачем еду.
Честно говоря, точного ответа я и сам не знал. Часа за два до прибытия
в Прагу мой попутчик не выдержал и сказал:
- Ну вот, мы почти и приехали. Скоро разойдемся по своим дорогам и
никогда не встретимся. Может, на прощанье откроешь свой секрет?
- Да нет никакого секрета, - ответил я смущенно. - Я - лицо без
гражданства, еду на Запад, а где остановлюсь – сам не знаю.
На лицах у обоих моих попутчиков появилось разочарование, словно я их в
чем-то обманул. Кажется даже, они подумали, что зря меня кормили всю
дорогу. Скучно, когда пропадает таинственность.
К сожалению, я на самом деле забыл и название теперь уже вряд ли
существующего журнала, и имена моих интеллигентных попутчиков. Может,
вы вспомните – середина мая тысяча девятьсот девяносто первого года,
поезд «Москва – Прага», на верхней полке одного из купе лежит какой-то
парень, читает полученного от вас «Николая Николаевича» и смеется так,
что вы начинаете за него опасаться – или он от смеха вывалится вниз и,
при его немалом весе, серьезно пострадает, или же ему будет плохо прямо
там, на полке, и придется искать врача.
Я радостно машу рукой в случайно направленный на меня объектив
телекамеры и говорю им спасибо за вкусные московские харчи и за то
вежливое любопытство по отношению ко мне, которое было приятнее
гусиного паштета.
Но если это и произойдет, то много лет спустя, а пока мы подъехали к
Чопу, с интересом понаблюдали за сменой колес в поезде на узкоколейные
и медленно въехали в пограничную зону. Советских пограничников
традиционно опасались, ставя почти в один ряд с кагебешниками. Вот и
сейчас все засуетились, зашебуршились, как мыши. Меня даже попросили на
минуту выйти из купе, чтобы что-то где-то спрятать. Мне скрывать было
нечего, но я тоже занервничал – частично из-за документов, частично
из-за общей атмосферы.
И напрасно. Таможенный досмотр прошел быстро, корректно, а мое
«Удостоверение лица» вызвало у проверявшего лейтенанта лишь
презрительную усмешку.
Поезд перекатил на чешскую сторону. Что произошло дальше, было для меня
совершенно неожиданно. Сначала – грубое и хамское обращение чешских
пограничников с теми, у кого был советский паспорт, в том числе и со
мной. Чехи чувствовали наступавшее освобождение и, скорее всего,
бессознательно мстили бывшему «старшему брату» за десятилетия унижений.
Но главный сюрприз был даже не в этом. Нашу тихую, неразговорчивую
попутчицу, ехавшую к мужу-чеху, отказались впустить на территорию
Чехословакии.
- Как! – возмутилась было женщина, - Вот – приглашение, вот – виза, я к мужу еду.
- Смотрите, - сказал чешский пограничник, - на Вашем приглашении такая
печать (он показал пальцем на большую синюю печать в ее приглашении), -
а нужно такую, - он снова ткнул пальцем, на этот раз в мое приглашение,
которое всё еще держал в руке.
На моем листке печать была в два раза меньше и другого цвета. «Ай да
московский парень – на самом деле не обманул», – подумал я и облегченно
выдохнул. Последние две минуты я не только не дышал, но даже сердце уже
не билось.
- Берите Ваши вещи и выходите из вагона, - сказал пограничник женщине. – Со следующим поездом Вы вернетесь назад.
- Никуда я не пойду, меня муж ждет в Праге, - мрачно ответила женщина.
- Это Ваши вещи? – пограничник показал на длинный ряд сумок и чемоданов, подготовленных к таможенному досмотру.
- Мои, - ответила она.
Пограничник выглянул из купе и что-то крикнул по-чешски. Зашли еще
двое. Разговаривавший с женщиной пограничник взял ее под руку, двое
других забрали багаж. Все было проделано привычно, ловко и равнодушно.
Это равнодушие почему-то особенно подавляло.
Неожиданно женщина сделала резкое движение, освободилась от руки
пограничника и закричала: «Не трогайте меня, никуда я не пойду, меня в
Праге муж ждет.»
После этого она села на свое место, вцепилась двумя руками в вагонный
столик и заплакала. Двое пограничников вынесли ее багаж на перрон,
вернулись, взяли женщину за руки и собрались было тащить ее из вагона,
как чемодан.
- Подождите, - вдруг властным голосом сказала интеллигентная сотрудница
редакции. Чехи с удивлением посмотрели на нее. – Успокойтесь,
пожалуйста, - продолжила она, обращаясь к женщине. - Скажите, где Вас
ждет муж, мы ему сообщим, что Вы его ждете здесь. Он позвонит и все
уладит. А Вы, - она обернулась к пограничникам, - подождите часов
десять, пусть женщина у Вас посидит; если никто не позвонит, отправите
ее назад. Я сейчас запишу, как называется эта станция и Ваш телефон.
- Он на вокзал придет. Номер вагона он знает и будет меня встречать, - всхлипывая сказала женщина.
- Не волнуйтесь, все будет хорошо, - успокоила ее неожиданная защитница.
Пограничники увидели, что разговор окончен, и увели под руки плакавшую и все еще слегка упиравшуюся женщину.
Было около полуночи. Поезд тронулся, и мы в подавленном настроении легли спать.
Утром, так же мрачно, мы смотрели, как незнакомые сельские пейзажи в
окне сменились городскими. Поезд шел все медленнее и медленнее. Вокзал.
По перрону к нашему вагону подбежал мужчина с большим букетом цветов и
с радостной улыбкой. Мои попутчики подошли к нему и стали что-то
объяснять. Я не стал вмешиваться в разговор, прошел мимо, не сказав
даже «до свидания». Через зал пражского вокзала я шел со все
усиливавшимся стуком сердца. До меня начинало доходить, что я сделал –
оказался в чужой стране, без языка, без денег, без знакомых и без
возможности вернуться назад. Я вышел с вокзала и здесь, на верхней
ступеньке широкой лестницы, спускающейся к тротуару, меня вдруг
проняло, что называется, до конца. Нет, в обморок я не хлопнулся, и
коленки не подкосились. Но то, что я испытал, можно описать одним
коротким словом – шок.
Глава последняя.
Козыри крести-дураки на месте
Проверенный способ снятия нервного напряжения – вспомнить
подходящую по теме глупую шутку или анекдот - на этот раз не сработал.
Я сделал глубокий вдох, сбежал вниз по ступенькам и слился с толпой,
идущей от вокзала. Метров через пятьсот поток вынес меня на небольшой
рынок. Я подошел к киоску, торговавшему винно-водочной продукцией, и
постоял несколько минут , изучая цены.
Свои чекушки «Столичной» я решил продавать процентов на тридцать
дешевле, чем в киоске. Сколько просить за часы и утюг - было неясно.
Дальний конец одного из рыночных прилавков оказался свободен. Я подошел
и выставил на него свой товар. Стоявшая рядом пожилая женщина
посмотрела на меня, улыбнулась и сказала по-русски:
- Вы из Союза?
- Да! – обрадовался я. – Вы говорите по-русски!
- Я – русская, - ответила она, - уже тридцать с лишним лет здесь живу.
- Везет Вам, - искренне сказал я.
- Почему же мне везет? – удивилась женщина. – Я уже старая, а жизнь
везде одинаковая. Работать нужно, денег не хватает... Ну покажи, что
привез, - она сменила тему.
- Не много. Водка, утюг складной и вот еще часы женские.
- Так, утюг я у тебя, пожалуй, куплю. Дочери на дачу. Не очень он мне и
нужен, просто помочь хочу. Водку мы тоже сейчас продадим, - она
окликнула молодую пару богемного вида, продававшую картины за соседним
прилавком.
Девушка в узких, плотно облегающих джинсах и просторном свитере быстро
подошла к нам, поговорила с женщиной по-чешски, не торгуясь купила одну
чекушку водки и убежала к своему длинноволосому другу. Он тут же открыл
бутылочку, сделал осторожный глоток, важно кивнул и вернул ее девушке.
Девушка тоже глотнула «из горла», отдала остаток парню, подошла ко мне,
купила остальные две чекушки и что-то сказала женщине.
- Она спрашивает, нет ли еще, - перевела та.
- Нет, - ответил я и посмотрел на длинноволосого: первую чекушку, уже пустую, он поставил на прилавок рядом с картинами.
Стоять здесь дальше с одними часами было как-то неловко.
- Может, Вы у меня часы купите? - спросил я у женщины.- Смотрите, какие красивые, и отдам недорого.
- Зачем они мне, - пожала та плечами.
- Спасибо большое, Вы мне очень помогли, - с чувством сказал я, затем
положил часики в карман, взял сильно полегчавший дипломат и медленно
пошел смотреть красавицу Злату Прагу. Спешить было некуда.
К вечеру усталость, жажда и голод заставили меня вернуться на
вокзал. Я купил там литровый пакет молока и пошел искать укромное место
– раскрыть банку консервов посреди зала было как-то неловко. Немного
помотавшись по задворкам, я, наконец, нашел закуток с каменной стеной с
одной стороны, деревянным забором с другой, железнодорожной насыпью с
третьей и пустырем с четвертой. Здесь, спрятавшись от всего мира, я
съел первую банку консервов, погрыз окаменевший за три дня батон и
выпил полпакета молока. Жить стало легче.
Уже давно стемнело, а я все сидел, прислонившись спиной к холодной
каменной стене, пока совсем не замерз. Нужно было возвращаться на
вокзал и что-то предпринимать.
На вокзале я подошел к огромной, в полстены, карте Чехословакии с
нанесенной разными цветами схемой железнодорожных путей. Минут пять я
стоял перед ней и, наконец, решился – покупаю билет до Железной Руды,
оттуда три километра до немецкой границы, а там видно будет.
Билет купить оказалось непросто – девушка в кассе демонстративно
отказалась понимать русский язык. Я встал в очередь в другую кассу,
составил пару предложений по-английски и без проблем купил билет. Как я
заметил, это было нормой – хамить русским и прогибаться перед
иностранцами, говорившими по-немецки или по-английски.
«По-русски – только с русскими,» – решил я. Потом подумал и сообразил,
что устанавливать контакт с живущими здесь русскими тоже не самое
безопасное занятие. Днем, в городе, я видел несколько русских,
торговавших на рынке ( не на том, где был я, а другом, большом ) всякой
всячиной. Вид у них был уголовный. Меньше говори, больше слушай –
правило универсальное. А уж если что нужно спросить – ломаный
английский здесь лучше правильного русского.
Поезд на Железную Руду уходил рано утром, и я поднялся в зал ожидания
на второй этаж – отдохнуть и подремать. Около полуночи появились
несколько полицейских и стали проверять документы. От страха я покрылся
испариной. Почему я стал так бояться полицейских – не знаю. Виза у меня
не фальшивая. Билет на утренний поезд, дающий право спокойно сидеть и
ждать, тоже имелся.
Пока я себя так успокаивал, один из полицейских уже дошел до меня,
вежливо улыбнулся, прошел мимо и спросил документы у сидевшего через
два места парня в джинсах с рюкзаком. Это первый случай, когда мой
типаж сработал так, как мне бы хотелось. Розовощекий, с несколько
избыточным весом, в кожаном плаще, с «дипломатом» и при галстуке –
больше всего я был похож на чиновника средней руки. Вообще-то, плащ не
кожаный, а дермантиновый, но импортный, югославский, и единогласно
признавался кожаным. Сшит он был в то короткое золотое время, когда
Тито уже умер, а югославы еще не успели передраться.
Утром я погрыз немного батон, допил молоко и сел в поезд на
Пльзень. В Пльзени благополучно пересел со скорого на региональный, но
до Железной Руды доехать не получилось. На каком-то участке дороги
нужно было выйти из поезда, пересесть на автобус, проехать километров
двадцать, а дальше - снова поездом. Все это я выяснил, когда из вагона
меня выгнали, а автобус уже ушел.
Следующий приходил через два часа. Погода хорошая – тепло, солнышко. Я
посидел немного на скамейке у вокзала, потом решил попытать счастья на
автостопе. Повезло сразу. Остановилась новенькая «Шкода-Фаворит», и на
мои слова, произнесенные с максимально английским акцентом, - «Железна
Руда?» - шофер согласно кивнул в ответ. По дороге выяснилось, что
по-английски он не говорит, зато знает немного русский. Мы
разговорились. По профессии он шахтер, «Шкоду» купил недавно и очень ей
гордился. В Союзе был один раз в Донецке, в командировке. Впечатления
остались самые лучшие: работали мало, гуляли много. И вообще, этот
последний, встреченный на территории Чехословакии, чех был первым, кто
ничего не имел против русских. На волне его положительных эмоций я тоже
разоткровенничался, сказал, что из СССР уехал навсегда, где остановлюсь
– еще не знаю. Пока еду в Германию, а там, может быть, дальше.
- Дальше – не надо. В Германии хорошо, - сказал чех.
- Чего же там хорошего? – спросил я.
- Всё хорошо. Много денег, порядок. Увидишь.
Чех тоже ехал в Германию по каким-то своим делам. В нескольких километрах от границы он остановился.
- Не хочу проблем. Полиция, граница. Понимаешь.
Я понимал и оставшийся путь прошел пешком.
У контрольно-пропускного пункта стояла небольшая очередь из пяти –
шести легковых автомобилей. Над двумя первыми наклонились пограничники
и проверяли у водителей документы. Я с независимым видом прошел за их
спинами и вышел на нейтральную полосу. Полоса была широкая, метров в
двести, а, может, мне просто так показалось. Я шел спокойно и прямо, не
спеша и не оглядываясь, и холодный пот тек по ложбинке спины вниз. Без
всяких шуток – я ждал автоматной очереди.
Около пограничной будки на немецкой стороне стояла деревянная скамейка.
Из последних сил я дошел до нее, сел, откинулся на спинку и вытянул
ноги. Будка закрывала меня от пограничников, и несколько минут я мог
сидеть и думать, как пройти мимо, и можно ли вообще пройти. Тут мне
снова улыбнулась удача – с немецкой стороны прямо к будке подъехал
автобус, и из него высыпала орава ребятишек. Они окружили пограничников
и загалдели, как на большой перемене. Не совсем привычные к такому
гвалту, пограничники закрутили головами, пытаясь разобраться в
ситуации. Я понял, что мне можно идти, и смешался с толпой. Опять
сработал типаж – я выглядел учителем среди учеников. В этой привычной
для меня роли я прошел мимо пограничников, вышел из галдящей кучи и, не
оглядываясь, зашагал по дороге.
Я был на свободе, на Западе, в Германии.
О том, что количество свободы измеряется количеством денег на твоем счету в банке, мне еще предстояло узнать.
Метров через пятьдесят дорога огибала небольшой холм и делала
поворот вправо. Я остановился и посмотрел назад – границу за холмом уже
не было видно.
«Ну вот, я и за бугром», – подумал я и поднял руку для автостопа.
Первая же машина – старенькая спортивная «Тойота» - притормозила.
- Мюнхен? – спросил я.
- Найн, Реген, - ответил молодой парнишка за рулем.
Что такое «Реген» я не знал, но «Тойота» ехала
в направлении «от границы», и, значит, нам было по пути.
Ощущение только что совершенного подвига переполняло меня. Я повернулся к парнишке:
- Ай`м фром Совьет Юнион.
- Оу, - вежливо ответил он.
- Я остаюсь на Западе, - сказал я по-английски.
Парнишка напрягся, а улыбка исчезла.
- В Германии остаться очень трудно, - сказал он на хорошем английском ,
потом добавил еще что-то, но так далеко мои знания языка не
простирались, и я ничего не понял.
Одно было ясно – я не Щаранский с Солженицыным, и моему приезду радоваться здесь никто не будет.
Чтобы снять возникшее напряжение я достал непроданные часики и протянул их парнишке.
- Бери, подарок.
Он с удивлением посмотрел на меня и, видимо, решил, что что-то не понял.
- Бери, подарок, - повторил я.
- Спасибо, - несколько смущенно сказал парнишка и взял часики.
Через пару минут он снова достал их из кармана и принялся разглядывать. Даже к уху приложил, проверить, как тикают.
- Хорошие часы, о`кей, - сказал я, чем еще больше его смутил.
Пару лет спустя я уже знал, что подобные часы-браслет стоят не меньше
ста марок, и такие подарки здесь делают только близким людям по важному
поводу.
Реген – маленький городок в горах, километров тридцать от границы. На
съезде с главной дороги парнишка притормозил, выпустил меня, приветливо
помахал на прощание рукой, свернул направо и укатил рассказывать
друзьям про странного русского, плохо говорящего по-английски и
делающего дорогие подарки.
Я «голосовал», пока не стемнело. Водители из проезжавших машин смотрели на меня с недоумением и не останавливались.
«Нужно искать, где переночевать, сегодня уже никуда не уедешь», - решил
я и стал думать, что предпринять. Собственно, и думать-то было нечего,
возможностей две: первая – идти в город и искать вокзал, но тогда я
стопроцентно попадал в полицию. Вторая – в десяти метрах от дороги
начинался сосновый горный лес – там и переночевать. К сожалению, я не
знал, что ночью в середине мая температура в горах опускается ниже нуля.
Когда совсем стемнело, я зашел в лес метров на пятьдесят – приходилось
идти круто вверх – и нашел сухое место под сосной, рядом с пеньком,
который не давал мне съехать вниз. Достал последнюю банку консервов и
каменную четвертинку батона. Поужинал. У батона смог отгрызть только
то, что удалось размочить в масле от консервов. Остаток убрал на
завтрак. Очень хотелось пить. Последний раз я пил пятнадцать часов
назад – молоко на вокзале в Праге. Ничего, сегодня так усну, а завтра
найду где-нибудь воду, напьюсь и размочу остаток батона.
Я на часок задремал и проснулся от холода и рева мотоциклов внизу на
дороге. Вероятно, там проходили какие-то ночные гонки, и вой
высокооборотных моторов я слышал всю ночь. Но к этому можно было как-то
привыкнуть, к холоду – нет.
Часа через два температура упала так, что когда я ворочался, хрустели
льдинки. Чтобы совсем не замерзнуть до утра, я снял плащ, завязал узлом
рукава, застегнул все пуговицы, достал из дипломата и одел под костюм
все рубашки, сложил в несколько слоев полотенце, положил его на голову
и сверху, как чехол, натянул плащ. Полотенце заткнуло горловину и
утеплило конструкцию. Затем положил дипломат около пенька и сел на
него, поджав ноги. Получилось что-то вроде палатки. Мешал только кусок
батона – единственный твердый предмет в дипломате. Самое ценное – тепло
выдыхаемого воздуха – терять было нельзя, и выдох я делал себе за
пазуху – под лацкан пиджака. Так и просидел свою первую ночь на Западе,
мечтая иногда о несбыточном – бокале горячего чаю с лимоном – иногда о
вполне реальном – паре больших картонных коробок, которые лежали позади
большого плоского здания на окраине Регена.
С рассветом я уже стоял на дороге и протягивал руку к каждому
проезжавшему автомобилю. Но удачи не было. Примерно через полтора часа
на дорогу, метрах в пятидесяти от меня, вышли два толстых и усатых
немца рабочего вида. Не прошло и трех минут, как около них остановился
микроавтобус. Пока немцы усаживались в него, я успел подбежать.
- Плиз,...- начал было я, но последний немец обернулся, что-то гаркнул, грубо толкнул меня в плечо и захлопнул дверку.
Так, еще один урок. Не суйся, куда тебя не просят. Несколько минут я
переживал унижение. Потом вздохнул, расправил плечи, огляделся по
сторонам и понял, наконец, причину неудачного «голосования»,- дорога
проходила чуть выше Регена, и я стоял не на выезде, а на въезде.
Выездом этот перекресток тоже был, но в другую сторону, к границе.
Несколько километров быстрым шагом помогли согреться, но пить
захотелось еще сильнее. На «автостопе», как на рыбалке: выбрать
правильное место – гарантия успеха. Уже через пятнадцать минут у меня
«клюнул» шикарный новенький «Опель-Омега». Водитель, по виду – молодой
бизнесмен, сидел за рулем в рубашке. Пиджак на плечиках мотался над
задним сиденьем. На английском он, к счастью, не говорил, только на
немецком, французском и итальянском. «Ну вот, доеду до Мюнхена без
глупых разговоров- в тепле и тишине»,- подумал я. Тепла было с
избытком: я сидел, как капустный кочан, в плаще, пиджаке и трех
рубашках. Но тишины не было – после того, как выяснилось, что цель
поездки у нас совпадает, а знание языков – нет, водитель включил радио
и с интересом слушал какой-то разговор на немецком. Пару раз даже
рассмеялся. «Неужели и я когда-нибудь все это буду понимать?» -
тоскливо подумал я и решил до Мюнхена подремать: хорошо, тепло, попить
бы еще чего-нибудь. Но подремать не пришлось. «Омега» вышла на автобан
и набрала двести километров в час.
Я сам много ездил, особенно на мотоцикле, и привык считать скорость сто
километров в час очень быстрой, а больше ста двадцати – просто
неразумной. Сейчас же было что-то новое: ощущения высокой скорости, а,
тем более, опасности не было вообще. Мягко и плавно покачиваясь, мы
летели по автобану, обгоняя старенькие «Асконы» и пропуская вперед
«Порше» и седьмые «BMW». Последнее меня особенно поразило. Как это
можно - обгонять автомобиль, мчащийся со скоростью двести километров в
час?! Причем, обгонять как-то равнодушно и спокойно, без эмоций.
Кажется, я- единственный, кому эта гонка была интересна. «Дикарь в
цивилизации» – нет, так оскорбительно, лучше по-другому: «я в Будущем».
Пару недель спустя я скажу одному новому знакомому: «Мы попали со
свиной рожей в калашный ряд, и нам эту рожу начищают».
До Мюнхена мы доехали быстрее, чем я ожидал. Где-то на окраине
«Омега» притормозила на светофоре, и водитель показал рукой, что можно
выходить. Покидать теплый и комфортабельный салон не хотелось. Я
вежливо улыбнулся, сказал «сэнк ю» и поспешил выйти до того, как на
светофоре загорится зеленый.
На перекрестке я огляделся. Жилой район, невысокие дома. Куда идти и
что делать дальше – не знаю. Для начала решил шагать прямо – в том
направлении, куда укатила «Омега». Километра через полтора дома
кончились, впереди был выезд на автобан. Я повернул назад, дошел до
знакомого перекрестка и оттуда повернул направо. Через несколько сот
метров дома снова кончались, начиналось поле. Вдали, за полем, были
видны высотные здания индустриального типа. «Что такое? Где же Мюнхен?»
– ничего не понимая, я снова повернул назад, пересек ставший почти
родным перекресток и пошел дальше в единственном оставшимся
неисследованном направлении. И, разумеется, через пару километров вышел
на окраину. Мистика какая-то! До сих пор не знаю, где я был, что это
было и почему.
Я медленно побрел назад. Куда идти? Что делать? Даже людей на улице не
было. Наконец, около одного из домов увидел немца, аккуратно
вытряхивающего коврики у своего «Гольфа». Я перебрал в уме весь свой
словарный запас немецкого. «Хенде хох» и «Гитлер капут» совсем не
подходили. Еще я знал «цурюк», но не помнил, что это означает. Вдруг
меня осенило. Я быстро подошел к сосредоточенно работавшему щеткой
немцу и громко сказал:
- Полицай?
Немец вздрогнул и обернулся.
«Вэа из, - начал я по-английски и закончил по-немецки: - Полицай?»
- Полицай? – переспросил немец и добавил, тоже по-английски, - двести метров прямо, с левой стороны.
Действительно, метров через двести я увидел круглую зеленую вывеску с
надписью «Polizei» и большую стеклянную дверь под ней.
С секунду поколебавшись, я вошел. Внутри было пусто – ни людей, ни
мебели. Только приемное окошко у противоположной стены. За ним сидел
мужчина средних лет в зелено-коричневой форме и что-то сосредоточенно
писал. Я подошел к этому окну и сказал по-английски самое главное,
давно сжигавшее меня изнутри слово:
- Воды!
Эпилог
Мне казалось, что так начинается свобода, но впереди были многие
годы ограничений, унижений, тяжелой физической работы. Откуда мне было
знать, что по закону о беженцах мне будет разрешено отъезжать только на
расстояние не превышающее тридцать километров от места прописки. Или
что имею право лишь на примитивную работу по найму, да и то, если на
это место в течение месяца биржа труда не найдет немца.
Как-то вечером жена неожиданно расплакалась.
- Что случилось? – испугался я.
- Мы так и доживем здесь свой век: ты – грузчик, а я – уборщица, - ответила она и вытерла слезы.
Мне проще – я деревенский, крепкий мужик. А она окончила хорошую школу
с золотой медалью, красный диплом не получила только потому, что один
выживший из ума старик заявил, что студентка-мать – это преступление и
поставил ей тройку на одном из экзаменов на третьем курсе, исходя не из
ее ответа, а из того, сколько раз за семестр она осталась на лекции
слушать его бред, а не убежала домой, кормить грудного ребенка. С
кафедры его не увольняли по уважительной причине – ветеран войны.
- Все будет хорошо, - ответил я и тоже проглотил комок в горле. Старею, стал сентиментальным и слезливым.
Прошло еще несколько лет. Если что и меняется, то очень медленно и не
всегда к лучшему. Но я знаю, правильность принятых решений часто
зависит от усилий по их выполнению. Мы стиснули зубы, немного
наклонились – так легче тянуть лямку – и идем вперед. Жизнь
продолжается.
Декабрь 2001
